Linda > Linda's Quotes

“Можно выделить три основных момента, на которые ребенок особенно хорошо реагирует. 1. В течение первых недель жизни ребенок очень чувствителен к тому, что мы понимаем его потребности и их удовлетворяем. Конечно, не существует идеальных родителей, и зачастую мы просто не в состоянии разгадать причину плача ребенка или даже просто его успокоить. Однако мы можем быть рядом, стараться прислушиваться к нему и быть наготове, чтобы помочь. В течение последующих месяцев и лет, даже если ребенок и становится менее требовательным, эта потребность быть услышанным и понятым все же остается одной из самых важных. Нужно уважать потребности ребенка. Дело не в том, чтобы удовлетворять любые его капризы, а в том, чтобы прислушиваться к нему. 2. Чтобы ребенок мог чувствовать себя любимым, ему нужно внимание. Для него любовь и внимание сродни синонимам – даже больше, чем любовь и нежность. Нежность тоже играет существенную роль, и большинство маленьких детей любят «обнимашки». Однако некоторые из них слишком активны и не стремятся проводить как можно больше времени на ручках (к большому разочарованию мамы). В то же время всем детям постоянно нужно ощущать внимание и активную поддержку со стороны родителей. 3. Дети сильно завышают планку. Сколько бы любви они ни получали, они все равно не будут уверены, абсолютная ли она. Это означает, что они хотят чувствовать, что их любят несмотря ни на что и просто за то, что они есть, и любят такими, какие они есть. Что их любят не потому, что они чем-то лучше друзей или перестали ходить под себя в полтора года. Что их любят не потому, что они покладистые и делают все, что им скажут. Что их любят не потому, что они постоянно улыбаются и целуют родителей. Им нужно, чтобы их любили даже тогда, когда они отказываются есть суп или бросают тарелку на пол. Любили несмотря на то, что они пинают свою сестру. Любили, даже если их приходится звать по сто раз, чтобы они пришли надеть свою пижамку.”
― Anonymous

“Мы все подали левое бедро влево. И, как один, взглянули на правое бедро. И что вы думаете? Вот она, складочка! Мы просияли. — Посмотрите на эти складки. Это и есть треугольник, — сказал Джонатан. Кажется, он был искренне счастлив за нас. — Вы его делаете! Но можно сделать больше. Можно потянуться правой рукой к правой ноге, опустить руку, повернуть корпус и поднять левую руку к потолку. Но это лишь добавления. А вы уже делаете позу треугольника. Я снова и снова принялась отводить левое бедро, глядя, как в правом паху появляется складочка. Больше тридцати лет я жила в этом теле и не знала, что оно способно принимать такие формы. Спустя некоторое время мы попробовали вытягивать правую руку. Это было чудесно — рука как будто вырастала из паховой складочки. Потом мы опустили ладонь вниз. — Опускайте ее, куда угодно, — подсказал Джонатан. — Куда больше нравится. Моя приземлилась на колено. Мы плавно развернули корпус. И вытянули левую руку как можно лучше. Моя не выпрямилась до конца, она лишь устремилась к потолку. Но направление было задано. Джонатан ходил по залу и наблюдал за нами. Рядом со мной он остановился и сказал: — Попробуйте прижать к полу мизинец левой ноги. — Я сделала, и вдруг почувствовала позу лучше. Я смогла понять, или хотя бы приблизилась к пониманию того, что делаю, а ощущение борьбы с собственным телом исчезло. Меня поразили произошедшие изменения. Представьте, если бы кто-то показал вам, как починить коленчатый вал, слегка подвинув боковое зеркальце? То же ощущение. В этом классе мне говорили, что делать, и я тут же чувствовала результат. Совсем не похоже на материнство, где правила менялись каждый день, а планка была установлена выше Луны.”
― Anonymous

“Мы были поколением женщин с потухшими глазами, женщин, стремившихся всё делать «правильно». Нас, молодых мам из северного Сиэтла, интересовало лишь одно: как бы не совершить ни одной ошибки. Кормление грудью было всего лишь первым пунктом в длинном и трудновыполнимом списке дел, где также значились: приготовление пищи из экологически чистых продуктов, приобретение дорогих деревянных игрушек, создание домашнего пространства, способствующего развитию малыша, и посещение лекций для родителей. Также следовало спать с ребенком в одной кровати, проследить, чтобы в доме не было токсичных веществ, использовать только тканевые подгузники, носить ребенка в слинге, ни в коем случае не покупать детское питание из баночек, а готовить всё самой, одевать малыша только в вещи из экологически чистой ткани и вступить в детскую группу, чтобы ребенок мог общаться со сверстниками. При этом ни в коем случае не увольняться с работы, но непременно мучиться угрызениями совести, что не можешь быть полноценной неработающей матерью. Наслаждаться активной сексуальной жизнью. Но только с супругом. И разумеется, не забывать сортировать мусор. Мы с Брюсом старались как могли быть хорошими родителями. По правде говоря, мы только и делали, что старались как могли. Таковы уж были правила: написала тысячу слов в день, приготовила ужин из экопродуктов, позвонила родителям — лучшая, лучшая, лучшая во всем всегда. Мы всё пытались делать правильно, как и все наши друзья. Никаких пластиковых игрушек, ведь они выделяют ядовитые вещества — звучит бредово, но тем не менее наводит ужас. Мать и ребенок должны были пить только экологически чистое молоко. Все мы слышали о том, что в обычные молочные продукты теперь добавляют гормоны, отчего месячные начинаются уже у девятилетних. Покупка мяса тоже стала проблемой. Теперь нельзя было так просто забежать в лавку на углу и выбрать любой кусок. Нет, приходилось тащиться в экологический супермаркет и брать мясо от коровки, всю жизнь пасшейся на лугу, отчего в семейном бюджете появлялись огромные дыры. Моей жизнью управляло стремление во всем быть правильной. Мне был тридцать один год. Все мои знакомые молодые мамы, по крайней мере того же возраста и из т�”
― Anonymous

“Идея о менталитете поколения, возможно, глупа, но иногда приживается. Мы говорим о поколении Великой депрессии; о послевоенном буме деторождения и свойственной этим детям ответственности. Беспокоимся о наших детях, детях компьютерной культуры. А меня часто волнует такой вопрос: что, если дети растут в эпоху турбулентности, что становится с детьми, чьи родители хотят быть свободными и считают, что обрести свободу — значит уехать? С точки зрения ребенка, эгоистичность родительских метаний и скитаний делает ситуацию еще более напряженной и непонятной. Наши матери и отцы выбрали этот радикальный сдвиг, его им не навязали, в отличие от войны или Великой депрессии. И вместе с тем, что почти парадоксально, у их детей не было такой же свободы выбора. Мы не выбирали такой жизни. Дети известны своей консервативностью. Будь у них возможность, они бы никогда никуда не переезжали. Дети предпочли бы, чтобы ничего никогда не менялось.”
― Anonymous

“Сама мысль становится объектом наблюдения, объектом осознания. Таким образом, мысль может быть приравнена и к собаке, и к чашке; посредством практики мы должны выйти за пределы мысли, как и всего остального на Земле. Этот выход за пределы — цель йоги, и именно под ним подразумевается «познание Бога». Но вместе с тем мысли мешают осознанности гораздо больше, чем собака или чашка. Мысль — йогический анфан террибль, вечно мотающийся под ногами. Западному человеку привычно использовать ум для постижения высшего; йога же указывает конкретные препятствия, вырастающие на пути любого, кто пытается постичь Бога посредством ума. Йогические тексты полны категоризаций и объяснений различных способов, которыми ум и его привычные действия способны помешать практикующему выйти за пределы «я». Определяя йогу как успокоение колебаний сознания, Патанджали подразумевает, что мыслительный процесс не может нам помочь, а может, и вредит. Я же из своих исследований извлекла вот что: согласно этим ученым, я не занимаюсь йогой. Я занимаюсь асанами, а происхождение асан довольно подозрительно. Снова и снова я натыкалась на утверждения о том, что главные йоги в индийской истории не практиковали позы, что асана — поприще шарлатанов, солдат удачи и отщепенцев. Те, кто ставил асаны во главу угла, отклонялись от классического йоговского пути. И вот, в очередной раз согнувшись в три погибели на коврике в позе царя голубей, я задумалась: а чем я, собственно, занимаюсь, кряхтя в этой йога-студии? Я подумала о Кришне, наставляющем меня посвятить свое сердце работе. Иногда я вынуждена была поверить, что делать хоть какую-то работу, пусть даже неправильно, всё равно лучше, чем не делать ничего. Мне было очень интересно, как далеко я смогу продвинуться в позе голубя, как глубоко упрятано мое напряжение и избавлюсь ли я от него. Эту работу я была согласна продолжать. Тогда я этого не знала, но именно в тот момент, решив, что мне всё равно, занимаюсь я «правильной» йогой или «неправильной», но вознамерившись продолжать следовать за своим учителем и стараться изо всех сил, я действительно начала практиковать йогу всерьез. Смирение, доверие, передача знаний от учителя к ученику, признание несоверше”
― Anonymous

“Нам хочется, чтобы дети светились радостью и легкостью, потому что таким мы хотим помнить наше собственное детство. Когда я была маленькой, взрослые тоже хотели, чтобы я была эльфом: жизнерадостным, открытым, счастливым. Главное, счастливым.”
― Anonymous

“Я вытащила Люси из детского стульчика и принялась вытирать масло и малину, которые она размазала по всему лицу. Чтобы прибраться на кухне, много времени не понадобилось: она была очень маленькой. Лиза наблюдала за мной, попутно рассказывая о том, как повздорила с сестрой — та собиралась выйти замуж. Но, не договорив, замолчала и вздохнула, глядя, как я убираюсь: — Господи, как же у тебя чисто с одним-то ребенком. Я мрачно взглянула на нее. Мне не понравился ее намек на то, что у меня в кухне прибрано лишь потому, что ребенок один. Между нами постоянно возникали опасные флюиды, как и между мной и другими матерями. Я оценивала всех молодых мам, кто попадал в поле моего зрения. Соседи напротив слишком рано укладывали своих детей; соседи в конце улицы — слишком поздно. Подруга, которая жила у Зеленого озера, чересчур зациклилась на экологически чистом детском питании, а та, что с Квин-Энн-Хилл, зациклилась недостаточно. Подруга А наряжала свою малышку в дизайнерские шмотки, а это же просто смешно. Зато подруга Б позволяла своим расхаживать в обносках. Мне казалось, что я нашла золотую середину в том, что касается воспитания детей, и что именно я была барометром этого счастливого идеала. Всё, что другие делали не так, как я, казалось мне абсурдным, ненормальным. Мои твердо укоренившиеся мнения по поводу того, как должны вести себя родители, стали панцирем, скрывавшим мою неуверенность в себе. Брюс называл это «ненавистью к себе подобным». Вы презирали, смотрели свысока или завидовали тем, кто больше всего был похож на вас. Молодые матери, такие же, как я, ну разве что в чем-то немножко другие, — я их ненавидела! Они меня бесили. Брюс же относился к моим переживаниям по поводу материнства довольно спокойно. По правде говоря, он местами игнорировал мою продуманную программу. Не всегда покупал экологически чистое молоко. Наложил вето на тканевые подгузники. И в его вахту — никаких детей в нашей общей постели. Для меня все эти действия были сродни политическим, моральным, этическим принципам, для него — всего лишь досадными раздражителями.”
― Anonymous

“Идеология, по моему опыту, всегда была слегка оторвана от реальной жизни. Активисты и политические движения моей юности боролись за что-то абстрактное: поддерживали партизан в Никарагуа или воздвигали палаточные городки на лужайке перед колледжем, стремясь заставить администрацию прекратить связи с ЮАР эпохи апартеида. Какими бы важными ни были эти проблемы, мне не хватало воображения (или сочувствия), чтобы связать их с собственными действиями. Они никак не влияли на то, что я ем, где сплю, чем занимаюсь целый день. Вот что я тогда усвоила: политика — для тех, кто любит разговаривать. Политика может повлиять на людей, которые живут на другом конце земного шара, но никогда — никогда — не повлияет на тебя. Пока не заведешь ребенка. Тогда идеи вдруг мигом оказываются тесно связанными с действиями. Все самые личные вещи превращаются в политический выбор, нравится тебе это или нет. Начинается всё еще с беременности: идешь ли ты в KFC налопаться фастфуда или ешь кашку? Далее — роды: веришь ли в естественные роды или готова прямо сейчас взять мобильник и заказать себе кесарево? Будешь рожать дома или в больнице? Обрезать или не обрезать мальчика? Кормить грудью или из бутылочки? Продолжать работать или стать домохозяйкой? Давать ли ребенку прокричаться или спать с ним в одной кровати? Коляска или слинг? Телевизор или нет телевизора? Обычная жизнь редко подбрасывает нам так много противопоставлений, особенно столь наполненных философской подоплекой. Принимать все эти решения было очень тяжело. И огромное число родителей из моих знакомых решили не принимать их, а положиться на один подход, ставший ответом на все вопросы и ликвидировавший все проблемы разом: естественное родительство[11]. Вообще-то, существовало множество теорий взращивания новорожденных, но, заехав в северный Сиэтл (а по отчетам знакомых, и западный Лос-Анджелес, и Бруклин, и Портленд, Орегон, и любой другой либеральный анклав), вы бы этого никогда не поняли. В северном Сиэтле было естественное родительство и не было больше ничего. Северный Сиэтл был ежом из эссе Исайя Берлина, созданием, смотревшим на мир сквозь призму одного-единственного понятия[12].”
― Anonymous

“Естественное родительство — этим общим термином называли совокупность методов воспитания, включавших в себя: совместный сон, кормление грудью по требованию и постоянное ношение ребенка в слинге. Теория естественного родительства цепко держала матерей и отцов Сиэтла в своих лапах. Измученные мамочки с давно немытыми волосами и в сандалиях «Данско», шатаясь, вваливались в кафе с детьми, подвязанными на груди, мечтая об очередной дозе кофе, но не забывая о том, сколько кофеина попадает в грудное молоко. Ни одна из матерей с таким же начальным индексом, как у меня, не спала нормально последние несколько лет. Мы постоянно натыкались на предметы. Я поражалась, как у нас еще не отобрали водительские права, как мы не сталкиваемся всё время на улицах, сидя за рулем. Это был настоящий кризис. Если вы практиковали естественное родительство, одна мысль постоянно висела над вами, как топор: другие матери лучше. Сколько бы внимания вы ни уделяли детям, другие уделяли больше. И хотя я не относила себя к приверженцам этого направления, оно мощно влияло на меня, висело над всеми моими действиями как матери, подобно туче. Даже в самом названии таилась подначка. Оно намекало, что остальные из нас воспитывают детей неестественно. (Помню, в колледже мой парень возмутился, когда группа студентов назвалась «Противники изнасилований». «Можно подумать, остальные из нас их приветствуют!» — негодовал тогда он.) Так что я ненавидела матерей, практикующих естественное родительство, и подозревала, что они осуждают меня.”
― Anonymous

“Я уже привыкла не вспоминать о городской жизни — это казалось нормальным и правильным. Привыкла всё время думать о графике кормления, графике отхода ко сну, графике прихода няни. Мой мир уменьшился до нескольких комнат нашего дома, и мне казалось, что так и должно быть. Это правильно — тратить все силы только на дом, сад, ребенка, мужа. Или нет? Глядя на Луизу, не боявшуюся выйти в мир, на Луизу, в чьих глазах было столько жизни, я засомневалась.”
― Anonymous

“Однажды для работы я проводила исследование психологии детских игр, и натараджасана напомнила мне слова русского детского психолога Льва Семеновича Выготского: «В игре мы словно становимся на голову выше, чем на самом деле».”
― Anonymous

“Я жила нервной жизнью ребенка матери-одиночки; так тонко чувствовала ее нужды и желания, что не знала толком, чего хочу сама. (Единственное, чего мне действительно хотелось, — больше читать, больше читать, больше читать.) Кроме того, я существовала в постоянно меняющемся поле обстоятельств. У меня была полная семья, а вроде бы и нет. Мои родители были в разводе — но как бы и нет. У меня был отчим — или не было? Книги были нужны мне, чтобы ничего не менялось. В них был порядок, и жизнь представала управляемой, регулируемой. Книги были моей постоянной семьей. Девочки Марч были моими сестрами, а Марми — моей мамой. Еще одной постоянной в моей жизни был брат, который вместе со мной переживал все перемены. Дейв не прятался в мире книжек. Вместо этого он справлялся со всеми ситуациями без промедления. Его плащом супергероя стало умение действовать — он научился все делать сам.”
― Anonymous

“Где бы Уилли ни оказывался, он собирал вокруг себя восторженную толпу. Однажды я взяла его на обед с редактором и усадила на колени в «Ле Пише» — роскошном, чопорном французском бистро недалеко от Пайк-Плейс. Серьезный мужчина в прекрасном костюме прошагал мимо, и брови его поползли вверх. Ой-ой-ой. Многим не нравилось, когда детей приводят в рестораны. Но этот встал прямо напротив нас, направил на Уилли палец в классическом обвинительном жесте и громко провозгласил: — Самый очаровательный ребенок, которого я только видел в жизни! — Потом повернулся и вышел. Стыдно признаться, но тот случай несколько месяцев помогал мне продержаться на плаву — когда Уилли совсем не спал, а Брюс стал работать вечером, не только днем; когда наша обожаемая няня уволилась, а Люси превратилась из миленькой, сладкой малышки в трехлетнего ребенка. Жить с ребенком, которому три с половиной года, — всё равно что постоянно жутко скандалить с мужем, когда вы на грани развода. Бессмысленные обвинения и демонстративные приступы гнева сменяются манипулятивным подхалимством.”
― Anonymous

“Я прилегла на диван с Уилли. Вошла Люси. — Привет, ангелочек. — Привет, мамочка. Может, порисуем? — Конечно. Посмотри за братиком, детка. — Я говорила супер-бодрым голосом, который был уготовлен у меня для тех случаев, когда я валилась с ног. Даже мне он казался тошнотворно слащавым. Но лучше, чем орать, правда?”
― Anonymous

“Журнал Брюса отправлял его на задание. Оно стало кульминацией серии заданий, о которых можно лишь мечтать: каякинг в Мексиканском заливе, катание на лыжах в Австрии со сборной США, а теперь вот — экспедиция в джунгли Белиза. Белиза! Я пообещала себе, что буду всячески поощрять эти поездки. Конечно, когда он возвращался, я иногда ворчала, но никогда не пыталась удержать его до путешествия, старалась не завидовать его везению. Наша жизнь не сильно отличалась от того, как мы жили до рождения Уилли, только вот теперь ее темп ускорился. У меня было больше работы, у Брюса тоже. Меньше времени на сон — как и у Брюса. Брюс также постоянно путешествовал по работе. И в Белиз отправлялся надолго. Он писал большую статью о женщине, которая организовала в джунглях заповедник и теперь вела борьбу против международной корпорации, задумавшей построить дамбу посреди нетронутых джунглей Белиза. Брюс ехал в экспедицию на место строительства с этой активисткой и группой фотографов и ученых. Пригласили ли меня? Нет.”
― Anonymous

“Я выучила нейтральную фразу на все случаи жизни, которая помогала мне выходить из потенциально взрывоопасных и провокационных ситуаций: «Спасибо, что поделились с нами». Фраза работала. Правда, я чувствовала себя карикатурным персонажем, произнося ее, зато она действовала, как заклинание. Я бросалась этой фразой направо и налево, как мелочью, приготовленной для парковочного автомата.”
― Anonymous

“Круг моей жизни сужался. Мне никто не звонил; никто не приходил в гости. Какие-то люди заходили и уходили. Они не пытались вмешиваться в мои дела, а я не пыталась им угодить — это было бы нелепо, ведь они сами тоже ничего для меня не делали. Раньше моя семейная жизнь в определенной степени была спектаклем, разыгрываемым с целью угодить всем вокруг, спектаклем, доказывающим окружающим и мне самой, что всё у меня в порядке. Нет, не в порядке. Всё идеально. Теперь же это была просто семейная жизнь, закрытая ото всех, которую мы вели почти в секрете. Мы стали семьей медведей в берлоге, где ворочались близко друг к другу, согреваясь под толстыми шкурами. У меня больше не было зрителей. А когда не осталось зрителей, начали происходить совсем мистические вещи: сам источник моего беспокойства и стыда — депрессия Брюса — просто исчез. Возможно, тому было несколько причин: его новые подруги-сокурсницы; солнце; факультет журналистики, где к нему относились как к уважаемому коллеге. Напрашивался вопрос: что если мои опасения и вызвали его депрессию в первую очередь? Я нависала над ним, как ястреб, следила за тем, чтобы он не выбивался из системы, — так неудивительно, что он испытывал давление и тяжесть. Брюс каждый день провожал Люси в школу, и как они были счастливы! Никто не кричал. Никто не жаловался. Просто счастье: отец и дочь, вместе идущие в школу. Я в эту идиллию не вмешивалась. Не пыталась организовать их уход или заставить их идти быстрее. Я просто говорила «до свидания», потом отводила в сад Уилли, писала свои несколько сотен слов и шла в горы. Одна.”
― Anonymous

“Наконец Спеллман собрал все свои рассуждения огромной сетью, в которую попала и я. Он заговорил о Томе Брауне, охотнике из Нью-Джерси. Браун рассказывал, что тем, кто хочет увидеть дикого зверя, нужно пойти в лес и там сидеть абсолютно неподвижно. Если сидеть достаточно тихо, звери сами придут. Мое внимание сразу обострилось: Брюс ходил на охоту с Брауном, когда писал о нем статью. Спеллман сказал, что практика медитации в точности соответствует опыту, описанному охотником. Если замереть и сидеть достаточно неподвижно, первобытный ум (та часть ума, которая не занята мыслями об обязательствах, потребностях, повседневных делах) сам себя проявит и выступит на первый план. Ух ты, подумала я. Потом пришло время рисовать. — Если вы хотите творить, ваше тело должно быть расслаблено, — проговорил Спеллман, а мы тем временем разошлись по студии. Солнечные лучи струились в высокие окна. В комнате пахло суховато — меловой пылью и чуть-чуть яичной скорлупой — запах темперы. — Не напрягайтесь, — продолжал Спеллман. — Особенно важно расслабить тело в тот момент, когда вы переходите от одного действия к другому. Пусть челюсть расслабится полностью. Смотрите в пространство, может быть, чуть вверх. Просто отпустите всё. Я сейчас вернусь, возьму кое-что в соседней комнате. Помните: полное расслабление! Обмякните! Секунд через десять или двадцать он вернулся и взглянул на нас: мы так и стояли с отвисшими челюстями и безвольно повисшими руками. Он начал смеяться: — Да, ребята, ну и вид у вас. Мы заняли места за длинными столами и сделали несколько контурных набросков горшков и ваз. Я нарисовала феноменально уродливый молочник. При этом чувствовала себя абсолютно счастливой. Мы вместе занимались творчеством, молча чертили линии на бумаге. Я на занятии у Спеллмана нарисовала сущую ерунду, но, как ни странно, очень гордилась своим произведением.”
― Anonymous

“Вообще-то, все их лица были абсолютно бесстрастными. Я не замечала этого раньше, когда сидела среди них на полу с репортерским блокнотом на коленях — дурацкой декорацией. На их лицах не было ни одобрения, ни насмешки. Никто не улыбался. Но никто и не хмурился. Симмер-Браун удалось каким-то образом обучить их не давать оценки. Они смотрели на меня, и в глазах не было никаких суждений. Медитативное упражнение работало с двух сторон: для зрителей из зала оно было столь же сложным, как для стоящего на сцене. Домой я вернулась в шоке. В той комнате реальность ощущалась особенно остро; это было прямо противоположное состояние тому, когда все находятся под действием наркотиков, — чрезмерная ясность. Интересно было узнать: оказывается, когда все суждения и оценки отпадают, остается ясность. Я всегда полагалась на оценки и в работе, и в жизни, таким образом я постигала мир. Но что, если это не помогает? Что, если так я лишь загрязняю воду вместо того, чтобы очищать ее? Мне было достаточно лет, чтобы понять: я знаю себя — и знаю, что никогда не смогу смотреть на мир без призмы рефлексивных суждений. Но ведь можно было хотя бы попробовать. Другие студенты попробовали — и энергии, исходившей от них, хватило бы, чтобы осветить маленький город.”
― Anonymous

“думала, что повстречаю в этом месте сплошных ханжей — как-никак, именно так большинство из нас представляют себе западных буддистов. Эти ребята всегда ведут себя так, будто знают что-то, чего вы не знаете, и потому пыжатся от ощущения собственной значимости. Но вместо этого отсутствие осуждения, встреченное мной на занятии у Симмер-Браун, было воспринято мной как разрешение. Нет ничего плохого в том, чтобы экспериментировать, пробовать новое. Студенты, даже преподаватели «Наропы» с готовностью брались за любое новое предприятие.”
― Anonymous

“Я вдруг подумала: что, если противоположность добра — не зло, а реальность?”
― Anonymous

“Похоже, в наше время ситуация складывается так, что от нас ожидают всего сразу: мы должны завести семью и работать, иметь детей и самореализовываться. Символ нашей жизни, наша героиня — многорукая индийская богиня, которая пытается все сделать одновременно. Те, кто предпочитает не работать или не иметь детей, в меньшинстве. Абсолютное большинство современных женщин успевают всё.)”
― Anonymous

“Семейная жизнь состоит не из вех. Семейная жизнь — это то, что происходит каждый день: все эти завтраки и ужины, ссоры, книжки на ночь, футбольные матчи на заднем дворе, сборы в школу. Спрятавшись на нашей горе, мы наслаждались всеми этими незначительными мелочами. Наша с Брюсом спальня была на третьем этаже, там казалось, что мы скребемся лбом о небо на высоте восемь тысяч футов.”
― Anonymous

“Легко было воспринимать йогу как лекарство, программу, путь к заведомо известной цели. Мол, стоит лишь упорно практиковать, и добьешься действительно потрясающих результатов. Я часто думала о том, чего смогу добиться, если буду заниматься йогой: как у меня будет красивая попа, растянутые мышцы задней поверхности ног, а еще равновесие, спокойствие ума и это загадочное сияние, которое излучают все постоянные посетительницы йога-клубов. Не отрицаю, у вас гораздо больше шансов получить именно такой результат, занимаясь йогой, чем если бы вы просто сидели дома и играли в тетрис. (Тоже вариант.) Однако идея-то была в том, что на йоге вы становились лучше, гибче и сильнее, а дальше эти суперкачества распространялись во все сферы вашей жизни. На йоге вы учились вести себя правильно и постепенно становились правильными — или хотя бы правильнее, — когда, к примеру, вели машину, делали покупки в супермаркете или укладывали детей спать. Но что, если, как сказала Сейдел, достаточно просто позволить себе получать удовольствие от движений тела и спокойствия ума на занятиях йоги и перестать нагружать себя высокими ожиданиями в остальное время? Что, если весь смысл йоги не в том, чтобы подготовиться к какому-то более светлому будущему, а в том, чтобы научиться получать максимум удовольствия от настоящего?”
― Anonymous

“Я начала ходить на йогу, потому что хотела, чтобы все вокруг восхищались моей добродетелью. Я пришла на йогу, протягивая пустую тарелку и желая получить то, что получала всю жизнь, только в другой упаковке, в новом, улучшенном варианте. Йога стала частью моего проекта с целью стать как можно более «правильной». Но выучила я прямо противоположный урок: какая разница? Кому какое дело до того, правильно или неправильно я живу? Кому какое дело, как моя жизнь выглядит со стороны? Вот она, реальность: я плюхнулась на пол из стойки на руках. Кто сказал, что в реальном мире я всегда буду выглядеть достойно? Если уж я решила воспринимать мир таким, какой он есть, я должна была смириться с тем, что изъяны повсюду. Как выглядит реальность без маниакального следования правилам, приукрашивания, причесывания? Мне хотелось узнать, как существовать в рамках этой анастрофы[52], этого изменения старых порядков, как жить в перевернутом положении.”
― Anonymous

“Странно, что некоторые вещи начинаешь замечать, лишь когда они погибнут. Мы ехали и подшучивали друг над другом, я начала воспринимать семейные подколы не как начало конца, а как всего лишь один из методов общения. Депрессия Брюса и мои тревоги тоже ехали с нами в багажнике, они не собирались оставлять нас в покое, а были частью нашей жизни.”
― Anonymous

“За разговоры, действующие как витамины: Виктории Хейвен.”
― Anonymous

“Другими словами, восприятие маленького ребёнка спонтанно и часто кажется взрослым произвольным, поэтому, обращаясь с детьми, мы должны учиться избавляться от предвзятых мнений и использовать всё наше воображение, чтобы видеть мир так, как его видят дети.”
― Anonymous

“Если не заложить с самого начала прочный фундамент, то бесполезно пытаться построить прочное здание: даже если оно будет красиво снаружи, оно всё равно развалится на куски от сильного ветра или землетрясения. Раннее развитие – это примерно и есть такой фундамент. Его нужно делать крепким с самого начала, потому что невозможно начать строить фундамент, когда здание уже готово.”
― Anonymous

“Водичка, водичка, Умой мое личико (имитируем ладошками умывание) Чтобы глазки блестели (дотрагиваемся по очереди до глазок) Чтобы щечки краснели (потерли кулачками щечки) Чтоб смеялся роток (гладим ручками ротик) Чтоб кусался зубок (постучали зубками, если они есть).”
― Anonymous