“Круг моей жизни сужался. Мне никто не звонил; никто не приходил в гости. Какие-то люди заходили и уходили. Они не пытались вмешиваться в мои дела, а я не пыталась им угодить — это было бы нелепо, ведь они сами тоже ничего для меня не делали. Раньше моя семейная жизнь в определенной степени была спектаклем, разыгрываемым с целью угодить всем вокруг, спектаклем, доказывающим окружающим и мне самой, что всё у меня в порядке. Нет, не в порядке. Всё идеально. Теперь же это была просто семейная жизнь, закрытая ото всех, которую мы вели почти в секрете. Мы стали семьей медведей в берлоге, где ворочались близко друг к другу, согреваясь под толстыми шкурами. У меня больше не было зрителей. А когда не осталось зрителей, начали происходить совсем мистические вещи: сам источник моего беспокойства и стыда — депрессия Брюса — просто исчез. Возможно, тому было несколько причин: его новые подруги-сокурсницы; солнце; факультет журналистики, где к нему относились как к уважаемому коллеге. Напрашивался вопрос: что если мои опасения и вызвали его депрессию в первую очередь? Я нависала над ним, как ястреб, следила за тем, чтобы он не выбивался из системы, — так неудивительно, что он испытывал давление и тяжесть. Брюс каждый день провожал Люси в школу, и как они были счастливы! Никто не кричал. Никто не жаловался. Просто счастье: отец и дочь, вместе идущие в школу. Я в эту идиллию не вмешивалась. Не пыталась организовать их уход или заставить их идти быстрее. Я просто говорила «до свидания», потом отводила в сад Уилли, писала свои несколько сотен слов и шла в горы. Одна.”