Kinder Than Solitude Quotes

“But loneliness is as delusive a belief in the pertinence of the world as is love: in choosing to feel lonely, as in choosing to love, one carves a space next to oneself to be filled by others - a friend, a lover, a toy poodle, a violinist on the radio.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“People don't vanish from one's life; they come back in disguise.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“sometimes Moran wondered if her chief merit was her willingness to serve as a human receptacle for details. Sympathy and admiration and surprise she dutifully yet insufficiently expressed, and afterward the others moved on, forgetting her face the moment she was out of sight, or else they would not have seen her in the first place: she was one of those strangers people needed once in a while to make their lives less empty.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“The decaying that had dragged on for too long had only turned tragedy into nuisance; death, when it strikes, better completes its annihilating act on the first try.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“The crowdedness of family life and the faithfulness of solitude - both brave decisions, or both decisions of cowardice - make little dent, in the end, on the profound and perplexing loneliness in which every human heart dwells.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“-everyone has a story or two about that hard-earned lesson of giving more than is asked.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“I don't think truth ever tastes good to anyone's palate.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“There is no point in waiting, as every moment is the right moment.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“Hardships in lives, Moran was raised to believe, are like unpleasant weather, which one endures because bad weather will break as inevitably as bad luck will run its course. Hope is the sunshine after the storm, the spring thawing after the bitter winter; the goddess of fate, capricious as she is, has nevertheless an impressionable mind, as any young female does, who would smile at those who have perseverance.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“When people talk about starting over, it's only wishful thinking: what came before, what happened yesterday, did not come or happen in vain.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“Верность прошлому — основа некой жизни внутри жизни, которой не кладет конец ни стечение обстоятельств, ни твоя собственная воля.

Люди не исчезают из твоей жизни, они возвращаются в другом обличье.

Распад, тянувшийся так долго, превратил трагедию в тягомотину; когда смерть наносит удар, лучше, чтобы она покончила с первой попытки.

Когда-нибудь и он сможет — если пожелает — оплатить свое превращение в каменный или металлический бюст, купить себе малое бессмертие людям на смех.

кто летит за всяким сладким плодом жизни, тот и к смерти летит.

Природа побуждает искать себе подобных, но что можно от них получить, кроме еще большего одиночества?

Считать человека связанным в любом смысле - кровью, юридическими документами, касающимися брака или трудовой занятости, неписанными обязательствами перед друзьями, соседями и братьями по роду человеческому - иллюзия; время, однако, - дело иное. Беря обязательства перед другими, чем человек на самом деле жертвует - это временем: ланч, ужин, уикенд, брак, сколько он длится, последний промежуток у смертного одра; пойти, совершая ошибку, дальше, предложить своё подлинное «я» - у каждого есть история-другая о горьких уроках, которые получаешь, давая больше, чем просят.

Секреты, какими бы они ни были, порождают уродство.

Но тебе же известно, что такое мужчины. Или неизвестно. Как бы то ни было – они ничего не видят, пока не покажешь, где смотреть, и даже тогда нет гарантии, что они увидят то, что следует увидеть.

Одиночество – такой же плод обманчивой веры в значимость мира, как любовь: решая почувствовать себя одинокой, как и решая полюбить, ты выдалбливаешь около себя пустоту, которую должно заполнить другое существо: подруга, возлюбленный, игрушечный пудель, скрипач, услышанный по радио. Всю жизнь Жуюй верила, что способна успешно защищаться от любви и одиночества; секрет состоял в том, что настоящему позволялось жить лишь пока оно было настоящим.

Он не мог бы защитить ребенка от зловредств окружающего мира иначе, как воспитывая в нем способность причинять боль первым.

Людей, утомленных снегом, разговоры о нем, казалось, не утомляли никогда.

Зачем вообще говорить, думала Жуюй, если люди, к которым обращаешься, либо бесчувственные стенки, либо всеохватные пустоты?

Если забвение – это искусство изъятия человека, места из своей истории, то Можань знала, что никогда не достигнет в этом искусстве подлинного мастерства. Она была скорее прилежным ремесленником и неустанно, не теряя бдительности, совершенствовала в себе более скромный навык: не оглядываться, не думать о прошлом.

Люди то и дело просят поверить им, подумала Жуюй, им, кажется, и в голову не приходит, что сама просьба доказывает: верить этому человеку не стоит.

Она терпеть не могла всё робкое, скучное, заурядное, она была беспощадно остра; какое лезвие затуплено, подумал в очередной раз Боян.

Дверь открывается и потом закрывается, но ни отправление, ни прибытие сквозь неё не означает ничего травмирующе постоянного.

Коко и мать были сейчас главными соперницами, претендующими на его внимание. Знакомить их он не считал нужным: одна была для этого в его жизни слишком недолговечным явлением, другая слишком долговечным.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“Начать жить внутри нового языка – все равно что вернуться в детство: никого всерьез не интересуют твои мысли, все, чего мир от тебя хочет, – это чтобы ты был чем-нибудь удовлетворенно занят или хорошенько уложен и укрыт.

он ее еще не знал, он вряд ли мог себе представить, что когда-то она ездила по пустым участкам дороги в Пекине на велосипеде без рук, что крутила, бывало, педали рядом с Бояном, насвистывая с ним в лад песню Джона Денвера: Country roads, take me home, to the place I belong [8]. Годы и годы спустя, когда кто-то у нее на работе стал насвистывать эту песню в коридоре, Можань тихо заплакала себе в ладони, потому что у сердца всегда не хватает одной чешуйки в броне.

может быть, она и правда использовала Йозефа, ошибочно увидев в нем начало новой истории и бросив его, когда стало ясно, что сценарий не работает, – человек только один раз начинает жить, и это происходит в момент рождения. Когда люди говорят, что намерены начать с чистого листа, они принимают желаемое за действительное: то, что случилось раньше, то, что было вчера, произошло не напрасно.

Детям Йозефа была присуща солидность, привлекавшая Можань издалека, как влечет к себе путешественника камин, увиденный снаружи в просвет между полузадернутыми шторами. Всякий раз, когда Можань проходила мимо вечеринки, она невольно бросала взгляд: люди беседуют по двое или по трое, улыбаются, подносят к губам почти опустевшие бокалы. Не то чтобы Можань хотелось там быть, но ей приятно было думать, что они счастливее нее. Конечно, у них имелись свои, им одним ведомые драмы, но она верила, что если они огорчены или угнетены, то на эту боль у них есть весомые причины

Рассудок, одураченный гордостью, не признаёт мудрости, которая проистекает из печали. Поспешно хватаешься как за некое средство за чувство собственного достоинства, не понимая, что именно оно – вернее, чем смирение – превращает сердце в робкий орган, просящий о защите.

Где секреты, там и одиночество; они, в свой черед, становятся его почетным знаком. У Можань в сердце обитало желание – детское желание – прозрачности мира, и то, что она была теперь забаррикадирована в своем одиночестве секретом Жуюй – сумрачным, необъяснимым, – впервые заставило Можань почувствовать, какова на вкус поврежденная жизнь. Ее бросало то в жар, то в холод; одиночество, не понятое тем, чье оно, становится галлюцинацией.

Никому не дано избавиться от собственной истории. Жуюй задумалась о том, сколько правды она может сообщить, не сообщая по большому счету ничего. Подобные прикидки стали ее второй натурой, поскольку она не любила лгать. Ложь, как и сама жизнь, требует мотивов, сколь бы тупыми они ни были.

Чтобы иметь лицо – чтобы тебя знали, – нужно «я», но, помимо этого, еще очень многое: некоторое количество людей, связный нарратив изо дня в день, прослеживаемый маршрут от места к месту – все это нужно в дополнение к «я», чтобы иметь какое-никакое лицо.

Откуда человеку знать что-либо про другого человека? Грифельная доска внутри нас, которая и вначале не так велика, как нам хотелось бы, уменьшается с обретением того, что мы называем опытом. Все, что мы на нее наносим, должно по идее поддаваться стиранию, одна страсть уступать место другой, одни отношения заменяться другими, такими же неустойчивыми. Снова и снова мы лжем себе, говоря, что начинаем с чистой доски, но, как бы прилежно мы ни орудовали губкой, остаются разводы: страхи, недоверие, необходимость без конца ставить под вопрос мотивы, которыми руководствуются другие.

Это были не ее истории. Это были истории из другого времени и о других людях, но то, что она некогда в этих историях нашла, – избавление, уход от чего-то – могло бы стать в итоге ее мудростью. Может быть, Йозеф, если эти истории у нее не иссякнут, когда-нибудь простит ей ее упрямство, простит, что она выбрала одиночество: добрее одиночества, он неизменно тут, в её распоряжении.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“На случай, если кто-нибудь заглянет к ней в лабораторию, Можань принимала меры, чтобы выглядеть занятой, хотя подозревала, что сотрудники видят в ней подобие ее прибора – безотказную машину, про которую, один раз хорошо ее настроив, спокойно можно забыть. Она не ставила это в вину коллегам, большинство которых стоически, пусть и не вполне счастливо, жили пригородной жизнью. Если они ощущали некое превосходство над Можань, она не чувствовала этого – впрочем, скорее всего, потому, что держалась от них на безопасном расстоянии; не чувствовала она и какого-либо преимущества над всеми прочими – у каждого свой удел, считала она, у нее это одиночество, уделом же сослуживцев, радостным или тягостным, стали брак, родительство, повышения и выходные. Глупо было бы считать себя лучше или даже просто другой только потому, что у тебя есть что-то, чего у остальных нет. Семья с ее теснотой, одиночество с его требовательностью – и то и то храбрый выбор, а может быть, наоборот, трусливый – все это в конечном счете мало сказывается на глубоком и труднопостижимом безлюдье, окружающем любое человеческое сердце.

С тем, что ей не удавалось в браке, она, похоже, справлялась в разводе – по крайней мере раз в год: проявлять интерес к мелочам. Нужна храбрость, чтобы находить в мелочах успокоение, своеволие – чтобы не давать им завладеть твоей жизнью.

Крайнее разочарование кажется уроком, который невозможно усвоить: сколько бы раз это ни происходило, осознание было ударом, похожим на жестокий приступ болезни, и какое-то время она, ошеломлённая, спрашивала себя, как может так быть, что в её жизни нет места этому счастью.

Помимо двух девушек студенческого возраста, погруженных за кофе в какие-то учебные дела, посетители кафе находились, казалось, либо в начале своих историй, либо, чаще, в конце. Даже студентки в определенном смысле только отправлялись в путь. Кого здесь не было, это тех, чья история дошла до середины, – но, видимо, они, как Можань неделю назад, не могли позволить себе роскошь праздности в такое утро. Они, должно быть, сидят в клетках офисов, пойманные и пристегнутые; порой – взгляд в потолок, что-то забытое из детства или смутный образ грядущей старости прочерчивает сознание, как быстрая тень пролетающей птицы, а затем мысли снова впрягаются в настоящее. Нет, середина пути требует практичности: со стабильной работы не уходят, от жизни не увиливают. Но действительно ли она посередине? Не надеясь ни на что в будущем, может быть, она, несмотря на возраст, уже дошла до конца?

Возможно, у каждого в жизни есть черта, которая сообщает тебе после того, как ты ее переступил, некую истину, неведомую тебе раньше, черта, за которой одиночество – уже не выбор, а единственно возможный способ существования.

Так или иначе, ее связь со Средним Западом началась со снега. До знакомства с Йозефом она пробыла в Мадисоне два с половиной месяца, но те дни, как и дни после ухода от Йозефа, она намеренно превращала в следы морских птиц на мокром песке, существующие только до очередного прилива. Может ли развиться в человеке привязанность к месту или времени без участия другого человека? Нет, место и время неизбежно становятся тогда бесплоднейшей средой обитания. Пекин остался в ее памяти двумя городами: один до отравления Шаоай, другой после, но в каждом из двух мест она была не одна. В Гуанчжоу, где она четыре года проучилась в колледже, само отсутствие всякого общения со старыми друзьями в Пекине было значимо: отсутствующие порой требуют для себя больше пространства. Однако городок в Массачусетсе, где Можань прожила последние одиннадцать лет, не предложил пустоты, активизирующей память; сторонясь людей, она превратила место, с его изобилием летнего солнца, с его осенним великолепием, всего-навсего в точку на карте, проведенное там время стянулось в один долгий бесчувственный день. Нет, не одиночество она получила, а нескончаемый карантин.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“Надежда – солнце после бури, весенняя таль после жестокой зимы; богиня судьбы капризна и своенравна, но впечатлительна, она, как всякая молодая женщина, улыбается тем, кто не сдаётся.

В характере Можань было находить надежду для других до того, как она могла почувствовать ее в себе. Хранить молчание было первым шагом к капитуляции перед безнадежностью, и потому, вооруженная унаследованным чаянием добра, она, когда им с Шаоай случилось быть во дворе одним, извлекла на свет лежалый плод житейской мудрости.

И все-таки он не был готов отпустить ее. Она, казалось, обитала во вселенной своего собственного изготовления, но как могла она – как мог кто-либо вообще – жить так серьезно и так слепо? Где скрытая точка ее несовершенства? Ее неиспорченность приводила на ум сказку, где ребенок обретал способность превратить камень в слиток золота, не подозревая, что она не просто его обогатит, что она ввергнет его в такую жизнь, откуда нет возврата: мир, дитя мое, намного хуже, чем ты воображаешь.

– Почему вы хотите играть со мной в ракетбол, если вы не против того, чтобы молчать?
Любое занятие годится как повод продолжать видеться с ней – этого у нее не было причин не понимать.
– Видимо, мне хочется узнать вас лучше, – сказал он. – Вот я и цепляюсь за каждый шанс найти что-то, чем вы согласитесь со мной заниматься.
– Так ухаживают за женщинами мужчины вашего статуса?
Он заглянул ей в глаза, но не увидел ни зловредства, ни иронии.
– Что вы имеете в виду под статусом?
– У вас есть машина и квартира, так что с карьерой, вероятно, все в порядке? – промолвила она скорее вопросительно, и он кивнул, подтверждая ее догадку. – А значит, когда вы ухаживаете за женщиной, вы всегда можете найти, чем вместе заниматься?
– Заниматься?
– Допустим, вы парень из провинции, живете в подвале с тремя другими такими же и не имеете никаких сбережений. Работаете шесть с половиной дней в неделю и все равно не можете себе позволить даже самую дешевую квартиру в городе. Допустим, все, что у вас есть, это вы сами, и вы ничем не можете заниматься, кроме как быть собой. Вы все равно будете пытаться ухаживать за девушкой?
Нет, подумал он; этот мир отнюдь не привечает молодых людей без средств. Несколько недель назад особа двадцати лет с небольшим сказала в телеинтервью, что предпочла бы несчастливый брак, но с BMW, любви, если он только и может, что возить ее на своем велосипеде. Боян назвал ее имя – наглая практичность этой девицы уже превратила ее в национальную знаменитость – и спросил Сычжо, что она думает о ее предпочтениях.
Вопрос, похоже, поверг Сычжо в мучительные раздумья. Она сплетала и расплетала пальцы – впервые при нем потеряла самообладание.
– Я хочу, чтобы она была кругом неправа. Но мне кажется, что она права во многом, – сказала Сычжо. – Наш мир, вы знаете, не похож на тот, где я думала жить, когда вырасту.

Почему в моей жизни толпится столько народу, а единственные, о ком невозможно перестать думать, верны своему обету отсутствия?

похоронные обряды, понял он сейчас, предназначены не для тщеславия покойников. Их-то уже нет, а вот живым нужны свидетели – нужны не столько на свадьбах, сколько на похоронах. Счастье и горе на этих церемониях взрываются, как фейерверки, и если счастье, которого не стали демонстрировать, сохраняет некую ценность на будущее, то горе, обращенное внутрь, всего лишь становится токсичным.

Время – тоненькая, ненадежная поверхность; верить в прочность момента, пока ступня не коснется следующего момента, столь же заслуживающего доверия, – все равно что идти во сне, ожидая от мира, что он будет перестраиваться, создавая для тебя сказочную тропу. Ничто так не губит полновесную жизнь, как неосновательность надежды.

В беде человек часто ищет подкрепления не у самых близких, а в полнейшем безразличии на лицах чужаков, которое отправляет твои горести туда, где им и место, делает их до смешного несущественными.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude

“She felt the dampness of her palms and wiped them on the back of her black cotton skirt.”
― Yiyun Li, Kinder Than Solitude