“Верность прошлому — основа некой жизни внутри жизни, которой не кладет конец ни стечение обстоятельств, ни твоя собственная воля.

Люди не исчезают из твоей жизни, они возвращаются в другом обличье.

Распад, тянувшийся так долго, превратил трагедию в тягомотину; когда смерть наносит удар, лучше, чтобы она покончила с первой попытки.

Когда-нибудь и он сможет — если пожелает — оплатить свое превращение в каменный или металлический бюст, купить себе малое бессмертие людям на смех.

кто летит за всяким сладким плодом жизни, тот и к смерти летит.

Природа побуждает искать себе подобных, но что можно от них получить, кроме еще большего одиночества?

Считать человека связанным в любом смысле - кровью, юридическими документами, касающимися брака или трудовой занятости, неписанными обязательствами перед друзьями, соседями и братьями по роду человеческому - иллюзия; время, однако, - дело иное. Беря обязательства перед другими, чем человек на самом деле жертвует - это временем: ланч, ужин, уикенд, брак, сколько он длится, последний промежуток у смертного одра; пойти, совершая ошибку, дальше, предложить своё подлинное «я» - у каждого есть история-другая о горьких уроках, которые получаешь, давая больше, чем просят.

Секреты, какими бы они ни были, порождают уродство.

Но тебе же известно, что такое мужчины. Или неизвестно. Как бы то ни было – они ничего не видят, пока не покажешь, где смотреть, и даже тогда нет гарантии, что они увидят то, что следует увидеть.

Одиночество – такой же плод обманчивой веры в значимость мира, как любовь: решая почувствовать себя одинокой, как и решая полюбить, ты выдалбливаешь около себя пустоту, которую должно заполнить другое существо: подруга, возлюбленный, игрушечный пудель, скрипач, услышанный по радио. Всю жизнь Жуюй верила, что способна успешно защищаться от любви и одиночества; секрет состоял в том, что настоящему позволялось жить лишь пока оно было настоящим.

Он не мог бы защитить ребенка от зловредств окружающего мира иначе, как воспитывая в нем способность причинять боль первым.

Людей, утомленных снегом, разговоры о нем, казалось, не утомляли никогда.

Зачем вообще говорить, думала Жуюй, если люди, к которым обращаешься, либо бесчувственные стенки, либо всеохватные пустоты?

Если забвение – это искусство изъятия человека, места из своей истории, то Можань знала, что никогда не достигнет в этом искусстве подлинного мастерства. Она была скорее прилежным ремесленником и неустанно, не теряя бдительности, совершенствовала в себе более скромный навык: не оглядываться, не думать о прошлом.

Люди то и дело просят поверить им, подумала Жуюй, им, кажется, и в голову не приходит, что сама просьба доказывает: верить этому человеку не стоит.

Она терпеть не могла всё робкое, скучное, заурядное, она была беспощадно остра; какое лезвие затуплено, подумал в очередной раз Боян.

Дверь открывается и потом закрывается, но ни отправление, ни прибытие сквозь неё не означает ничего травмирующе постоянного.

Коко и мать были сейчас главными соперницами, претендующими на его внимание. Знакомить их он не считал нужным: одна была для этого в его жизни слишком недолговечным явлением, другая слишком долговечным.”