“Начать жить внутри нового языка – все равно что вернуться в детство: никого всерьез не интересуют твои мысли, все, чего мир от тебя хочет, – это чтобы ты был чем-нибудь удовлетворенно занят или хорошенько уложен и укрыт.

он ее еще не знал, он вряд ли мог себе представить, что когда-то она ездила по пустым участкам дороги в Пекине на велосипеде без рук, что крутила, бывало, педали рядом с Бояном, насвистывая с ним в лад песню Джона Денвера: Country roads, take me home, to the place I belong [8]. Годы и годы спустя, когда кто-то у нее на работе стал насвистывать эту песню в коридоре, Можань тихо заплакала себе в ладони, потому что у сердца всегда не хватает одной чешуйки в броне.

может быть, она и правда использовала Йозефа, ошибочно увидев в нем начало новой истории и бросив его, когда стало ясно, что сценарий не работает, – человек только один раз начинает жить, и это происходит в момент рождения. Когда люди говорят, что намерены начать с чистого листа, они принимают желаемое за действительное: то, что случилось раньше, то, что было вчера, произошло не напрасно.

Детям Йозефа была присуща солидность, привлекавшая Можань издалека, как влечет к себе путешественника камин, увиденный снаружи в просвет между полузадернутыми шторами. Всякий раз, когда Можань проходила мимо вечеринки, она невольно бросала взгляд: люди беседуют по двое или по трое, улыбаются, подносят к губам почти опустевшие бокалы. Не то чтобы Можань хотелось там быть, но ей приятно было думать, что они счастливее нее. Конечно, у них имелись свои, им одним ведомые драмы, но она верила, что если они огорчены или угнетены, то на эту боль у них есть весомые причины

Рассудок, одураченный гордостью, не признаёт мудрости, которая проистекает из печали. Поспешно хватаешься как за некое средство за чувство собственного достоинства, не понимая, что именно оно – вернее, чем смирение – превращает сердце в робкий орган, просящий о защите.

Где секреты, там и одиночество; они, в свой черед, становятся его почетным знаком. У Можань в сердце обитало желание – детское желание – прозрачности мира, и то, что она была теперь забаррикадирована в своем одиночестве секретом Жуюй – сумрачным, необъяснимым, – впервые заставило Можань почувствовать, какова на вкус поврежденная жизнь. Ее бросало то в жар, то в холод; одиночество, не понятое тем, чье оно, становится галлюцинацией.

Никому не дано избавиться от собственной истории. Жуюй задумалась о том, сколько правды она может сообщить, не сообщая по большому счету ничего. Подобные прикидки стали ее второй натурой, поскольку она не любила лгать. Ложь, как и сама жизнь, требует мотивов, сколь бы тупыми они ни были.

Чтобы иметь лицо – чтобы тебя знали, – нужно «я», но, помимо этого, еще очень многое: некоторое количество людей, связный нарратив изо дня в день, прослеживаемый маршрут от места к месту – все это нужно в дополнение к «я», чтобы иметь какое-никакое лицо.

Откуда человеку знать что-либо про другого человека? Грифельная доска внутри нас, которая и вначале не так велика, как нам хотелось бы, уменьшается с обретением того, что мы называем опытом. Все, что мы на нее наносим, должно по идее поддаваться стиранию, одна страсть уступать место другой, одни отношения заменяться другими, такими же неустойчивыми. Снова и снова мы лжем себе, говоря, что начинаем с чистой доски, но, как бы прилежно мы ни орудовали губкой, остаются разводы: страхи, недоверие, необходимость без конца ставить под вопрос мотивы, которыми руководствуются другие.

Это были не ее истории. Это были истории из другого времени и о других людях, но то, что она некогда в этих историях нашла, – избавление, уход от чего-то – могло бы стать в итоге ее мудростью. Может быть, Йозеф, если эти истории у нее не иссякнут, когда-нибудь простит ей ее упрямство, простит, что она выбрала одиночество: добрее одиночества, он неизменно тут, в её распоряжении.”