“Надежда – солнце после бури, весенняя таль после жестокой зимы; богиня судьбы капризна и своенравна, но впечатлительна, она, как всякая молодая женщина, улыбается тем, кто не сдаётся.

В характере Можань было находить надежду для других до того, как она могла почувствовать ее в себе. Хранить молчание было первым шагом к капитуляции перед безнадежностью, и потому, вооруженная унаследованным чаянием добра, она, когда им с Шаоай случилось быть во дворе одним, извлекла на свет лежалый плод житейской мудрости.

И все-таки он не был готов отпустить ее. Она, казалось, обитала во вселенной своего собственного изготовления, но как могла она – как мог кто-либо вообще – жить так серьезно и так слепо? Где скрытая точка ее несовершенства? Ее неиспорченность приводила на ум сказку, где ребенок обретал способность превратить камень в слиток золота, не подозревая, что она не просто его обогатит, что она ввергнет его в такую жизнь, откуда нет возврата: мир, дитя мое, намного хуже, чем ты воображаешь.

– Почему вы хотите играть со мной в ракетбол, если вы не против того, чтобы молчать?
Любое занятие годится как повод продолжать видеться с ней – этого у нее не было причин не понимать.
– Видимо, мне хочется узнать вас лучше, – сказал он. – Вот я и цепляюсь за каждый шанс найти что-то, чем вы согласитесь со мной заниматься.
– Так ухаживают за женщинами мужчины вашего статуса?
Он заглянул ей в глаза, но не увидел ни зловредства, ни иронии.
– Что вы имеете в виду под статусом?
– У вас есть машина и квартира, так что с карьерой, вероятно, все в порядке? – промолвила она скорее вопросительно, и он кивнул, подтверждая ее догадку. – А значит, когда вы ухаживаете за женщиной, вы всегда можете найти, чем вместе заниматься?
– Заниматься?
– Допустим, вы парень из провинции, живете в подвале с тремя другими такими же и не имеете никаких сбережений. Работаете шесть с половиной дней в неделю и все равно не можете себе позволить даже самую дешевую квартиру в городе. Допустим, все, что у вас есть, это вы сами, и вы ничем не можете заниматься, кроме как быть собой. Вы все равно будете пытаться ухаживать за девушкой?
Нет, подумал он; этот мир отнюдь не привечает молодых людей без средств. Несколько недель назад особа двадцати лет с небольшим сказала в телеинтервью, что предпочла бы несчастливый брак, но с BMW, любви, если он только и может, что возить ее на своем велосипеде. Боян назвал ее имя – наглая практичность этой девицы уже превратила ее в национальную знаменитость – и спросил Сычжо, что она думает о ее предпочтениях.
Вопрос, похоже, поверг Сычжо в мучительные раздумья. Она сплетала и расплетала пальцы – впервые при нем потеряла самообладание.
– Я хочу, чтобы она была кругом неправа. Но мне кажется, что она права во многом, – сказала Сычжо. – Наш мир, вы знаете, не похож на тот, где я думала жить, когда вырасту.

Почему в моей жизни толпится столько народу, а единственные, о ком невозможно перестать думать, верны своему обету отсутствия?

похоронные обряды, понял он сейчас, предназначены не для тщеславия покойников. Их-то уже нет, а вот живым нужны свидетели – нужны не столько на свадьбах, сколько на похоронах. Счастье и горе на этих церемониях взрываются, как фейерверки, и если счастье, которого не стали демонстрировать, сохраняет некую ценность на будущее, то горе, обращенное внутрь, всего лишь становится токсичным.

Время – тоненькая, ненадежная поверхность; верить в прочность момента, пока ступня не коснется следующего момента, столь же заслуживающего доверия, – все равно что идти во сне, ожидая от мира, что он будет перестраиваться, создавая для тебя сказочную тропу. Ничто так не губит полновесную жизнь, как неосновательность надежды.

В беде человек часто ищет подкрепления не у самых близких, а в полнейшем безразличии на лицах чужаков, которое отправляет твои горести туда, где им и место, делает их до смешного несущественными.”