Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух Quotes

“Не наука формирует школу, а школа всем своим существом, именем и каждой буквой своего имени лепит науку — может быть, единственную в определённом смысле науку в средние века — схоластику.

Здесь уместно обратиться, может быть, к ключевому слову, плотнее всего пригнанному к занимающему нас предмету. Это греческое σχολά, в русской транскрипции схола. Вот все его словарные значения: досуг, свободное время; освобождение, свобода, отдых; праздность, бездействие; медлительность, промедление; занятие на досуге, учёная беседа, умственный труд (этот ряд — из сочинений Платона); учебное занятие, упражнение, лекция; сочинение, трактат; школа (три последние ряда вы сможете найти у Плутарха). Сопоставим трудносопоставимое:  праздность — умственный труд; досуг — учебное занятие; занятие на досуге — упражнение; учёная беседа — лекция; сочинение — трактат; свободное время — промедление; свобода — школа… Принцип сопоставлений, кажется, понятен: естественное, непроизвольное — наперекор усидчивой обязательности. Может быть, не всегда это столь очевидно, но всё же близко к тому. Так вот. Это слово при таком в него вслушивании обнаруживает странную двойственность: научение, восставшее из досужего, не стреноженного дидактическими наставлениями и расписаниями свободного ума, в него же и уходит: и в действии, и в результате, и в общении… Назначенное научить смыслу свободно творящей жизни, оно лишь указывает на искомый смысл. Слово одно, а классов значений по меньшей мере два. Иллюзия тождества тотчас пропадает вблизи соседствующих слов. И тогда личный опыт свободной деятельности души — больше расчётливой учёности. Возможно ли выучиться опыту, если этот опыт прежде не прожит — лично и самодеятельно? Или только можно навести на необходимость лично им овладеть? Загадочность греческой схолы, ожившей в новых, не античных обличьях в средние века, даже и на уровне простейших этимологий может оказаться содержательной. …

Итак, нужно пока вот что: вернуть слову учёный этимологически первородную его стать, кажется, безвозвратно отнятую у него нынешней наукой. И понять его как прилагательное, приложенное к существительному, приобщённому к субъекту — человеку, который пребывает в томительном чаянии этой самой учёности, чтобы… существовать.”
― Вадим Рабинович, Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух

“Disciplina — почти синоним scientia. Учение — ученик — научаемое сложение, проявление и закрепление собственной жизни (disciplina vivendi — образ жизни) в свете истины, истинного знания. Примечательно встраивание слова discipula в контекст: Luminis solis luna discipula — подражательница, как бы научившаяся чужому свету, чужесветящаяся. Рядом — доктрина, доктор. И тут уж красивый перечень тогдашних докторских степеней — Gentium, Seraphicus, Angelicus, Mirabilis, Illuminatus, Subtilis — со всей очевидностью отличит доктора-Учителя в средние века (для наглядности, прихватив кое-кого из более поздних веков, назову носителей этих замечательных прозваний: Августин, Бонавентура, Фома Аквинский, Роджер Бэкон, Раймонд Луллий, Дунс Скот) от доктора соответствующих наук в наше время, открывающего и открывающего всё новое, новое, новое… Если в Новое время учёный — тот, кто исследует, то учёный в средние века — тот, кто знает об истинном знании. И потому не учёный, а учёный человек.”
― Вадим Рабинович, Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух

“Бог изрёк Слово, но Слово и есть Бог. Оно, слово, чревато всем — жизнью, а жизнь — свет человеческий. Иоанн послан свидетельствовать о Свете, то есть сказать в слове свет. Иначе говоря, сделать свет таким, чтобы не столько услышать его, сколько увидеть. Слово-свет Единородный от отца, свидетель-посредник, дал власть верующим быть божиими чадами. И тогда Слово — Свет, будучи увиденным, стало плотью, но плотью, полной благодати и истины, то есть плотью просветлённой.

Оно, это слово, и есть тот сокровенный, за пределами лежащий смысл, вовне пребывающий, и может быть определён, сказан лишь апофатически, светясь во тьме и не объемлясь тьмою. Но это только один вид слова. Так сказать, вид сверху.

Между тем этот же Иоаннов текст даёт не меньшие основания отнестись к этому же слову катафатически — наделить его положительными характеристиками: в Слове была жизнь, и жизнь была свет человеков. Так это слово представимо в мире людей. Точнее: представлено, хотя и не явлено, не просветлено.

Но не свет вообще, не слово вообще, а свет-слово в предельно личном, индивидуальном своём воплощении: в виде Иоанна-человека, пришедшего свидетельствовать о свете, «дабы все уверовали чрез него». Но сам Иоанн не есть свет, а лишь свидетельствует о нём.

А кто уверовал, тот и сподобился свету, стал чадом божиим, просветлил свою человеческую плоть.

Так «слово стало плотию…» Но плотию совершенно особой — Иисусом Христом, божиим сыном, но и сыном человеческим.

Здесь-то должно начаться обретение каждым в себе Смысла — собственной жизнью, индивидуальным подвижничеством, личной жертвою всего себя во имя… всеобщезначимого смысла, но также и глубинно-индивидуального, ибо постигнуть его можно каждый раз лично, и никогда — всем миром.”
― Вадим Рабинович, Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух