“Бог изрёк Слово, но Слово и есть Бог. Оно, слово, чревато всем — жизнью, а жизнь — свет человеческий. Иоанн послан свидетельствовать о Свете, то есть сказать в слове свет. Иначе говоря, сделать свет таким, чтобы не столько услышать его, сколько увидеть. Слово-свет Единородный от отца, свидетель-посредник, дал власть верующим быть божиими чадами. И тогда Слово — Свет, будучи увиденным, стало плотью, но плотью, полной благодати и истины, то есть плотью просветлённой.

Оно, это слово, и есть тот сокровенный, за пределами лежащий смысл, вовне пребывающий, и может быть определён, сказан лишь апофатически, светясь во тьме и не объемлясь тьмою. Но это только один вид слова. Так сказать, вид сверху.

Между тем этот же Иоаннов текст даёт не меньшие основания отнестись к этому же слову катафатически — наделить его положительными характеристиками: в Слове была жизнь, и жизнь была свет человеков. Так это слово представимо в мире людей. Точнее: представлено, хотя и не явлено, не просветлено.

Но не свет вообще, не слово вообще, а свет-слово в предельно личном, индивидуальном своём воплощении: в виде Иоанна-человека, пришедшего свидетельствовать о свете, «дабы все уверовали чрез него». Но сам Иоанн не есть свет, а лишь свидетельствует о нём.

А кто уверовал, тот и сподобился свету, стал чадом божиим, просветлил свою человеческую плоть.

Так «слово стало плотию…» Но плотию совершенно особой — Иисусом Христом, божиим сыном, но и сыном человеческим.

Здесь-то должно начаться обретение каждым в себе Смысла — собственной жизнью, индивидуальным подвижничеством, личной жертвою всего себя во имя… всеобщезначимого смысла, но также и глубинно-индивидуального, ибо постигнуть его можно каждый раз лично, и никогда — всем миром.”