“Да, мне было больно от того, что я от тебя узнал. Но ты не должна
грустить потому, что грущу я. Я знаю, что не прав, но хотя я и не могу
помешать сердцу быть несправедливым, я все же рано или поздно сумею призвать
его к объективности. Мне будет не очень трудно преодолеть несправедливость,
угнездившуюся в моем сердце. Я знаю, что сделал все, чтобы отдалить тебя от
себя. Со мной так было всю жизнь: едва кто-то привязывался ко мне, я делал
все возможное, чтобы отпугнуть его. Разумеется, свою роль сыграли и моя
нынешняя неспособность брать на себя обязательства, моя привычка быть всегда
с разными людьми, мой пессимистический взгляд на самого себя. Но, вероятно,
я все же не был настолько легкомысленным, как я сейчас об этом говорю.
Первая моя любовь, которой я был верен, ускользнула от меня, предпочтя
наркотики и предательство. Видимо, многое идет именно оттуда, в том числе и
эта суетная боязнь новых страданий, хотя их-то на мою долю всегда хватало.
Однако с тех пор я неизменно ускользал от всех и, наверное, втайне желал,
чтобы и от меня все ускользали. Даже Х.: чего только я не сделал, чтобы
охладить ее чувства ко мне. Не думаю, однако, чтобы она в самом деле от меня
ускользнула, чтобы она, пусть мимолетно, отдалась другому. Я в этом не
уверен (...). Но если бы она так не поступила, то речь здесь шла бы
исключительно о проявлении ее внутренней готовности к героизму, а вовсе не о
такой любви, которая стремится все отдать, ничего не прося взамен. Так что
мною сделано решительно все, чтобы ты ускользнула от меня. И чем сильнее
завораживал тот сентябрь, тем более укреплялось во мне желание вырваться
из-под действия этих чар. В общем, можно сказать, ты от меня ускользнула.
Таков закон этого мира, пусть иногда ужасный. На предательство отвечают
предательством, на притворство в любви - бегством от любви. К тому же в
данном случае я, требовавший и испытавший на себе все виды свободы, признаю
справедливым и правильным, чтобы и ты в свою очередь испытала одну-две ее
разновидности. Причем список далеко не закончен.
Что же касается того, чем мне можно помочь, я постараюсь помочь себе
сам, и не только водворением в мое сердце холодной объективности, но и той
симпатией, той нежностью, которую я к тебе испытываю. Иногда я виню себя за
неспособность любить. Вероятно, так оно и есть, но все же я оказался
способен выбрать нескольких людей и честно отдать им лучшее, что во мне
было, - как бы они ни повели себя потом.”