“Есть такое человеческое качество, для него еще не придумано названия.
Быть может, серьезность? Нет, и это неверно. Ведь с ним уживается и улыбка,
и веселый нрав. Оно присуще плотнику: как равный становится он лицом к лицу
с куском дерева, ощупывает его, измеряет и, чуждый пустой самонадеянности,
приступает к работе во всеоружии своих сил и умения.

(...)

Точно боксер, который одержал победу, но и сам жестоко избит, ты заново
переживал свое поразительное приключение. Ты рассказывал понемногу,
урывками, и тебе становилось легче. А мне представлялось - вот ты идешь в
лютый сорокаградусный мороз, карабкаешься через перевалы на высоте четырех с
половиной тысяч метров, у тебя нет ни ледоруба, ни веревки, ни еды, ты
проползаешь по краю откосов, обдирая в кровь ступни, колени, ладони. С
каждым часом ты теряешь кровь, и силы, и рассудок и все-таки движешься
вперед, упорный, как муравей; возвращаешься, наткнувшись на неодолимую
преграду или взобравшись на крутизну, за которой разверзается пропасть;
падаешь и вновь поднимаешься, не даешь себе хотя бы краткой передышки - ведь
стоит прилечь на снежное ложе, и уже не встанешь.
Да, поскользнувшись, ты спешил подняться, чтобы не закоченеть. С каждым
мигом ты цепенел, стоило позволить себе после падения лишнюю минуту отдыха -
и уже не слушались омертвелые мышцы, и так трудно было подняться. Но ты не
поддавался соблазну.

- В снегу теряешь всякое чувство самосохранения, - говорил ты мне. -
Идешь два, три, четыре дня - и уже ничего больше не хочется, только спать. Я
хотел спать. Но я говорил себе - если жена верит, что я жив, она верит, что
я иду. И товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду,
если остановлюсь!
И ты шел, и каждый день перочинным ножом расширял надрезы на башмаках,
в которых уже не умещались обмороженные распухшие ноги. Ты поразил меня
одним признанием:
- Понимаешь, уже со второго дня всего трудней было не думать. Уж очень
мне стало худо, и положение самое отчаянное. И задумываться об этом нельзя,
а то не хватит мужества идти. На беду, голова плохо слушалась, работала без
остановки, как турбина. Но мне все-таки удавалось управлять воображением. Я
подкидывал ему какой-нибудь фильм или книгу. И фильм или книга
разворачивались передо мной полным ходом, картина за картиной. А потом
какой-нибудь поворот опять возвращал мысль к действительности. Неминуемо. И
тогда я заставлял себя вспоминать что-нибудь другое...
Но однажды ты поскользнулся, упал ничком в снег - и не стал
подниматься. Это было как внезапный нокаут, когда боксер утратил волю к
борьбе и равнодушен к счету секунд, что звучит где-то далеко, в чужом мире -
раз, два, три... а там десятая - и конец.”