“Окрик всё расставил по местам. Кто была я, до какой степени простиралась моя свобода воли и где проходила - вернее, почему отсутствовала - граница между насилием в одном только голосе офицера и насилием, которое совершается действием.
Моё смирение, моё послушание и защита верой рассыпались. Я хотела было вежливо разьяснить что-то хамам, но голос пропал и выяснилось истинное положение дел - беспомощность. В окрике офицера было что-то, что прекращало моё существование как человека.”