“Мои родители говорили о том, о чем молчала официальная история, непрерывно рассказывали о болевых ее точках, будто заговаривая неправду, - для них это было делом чести, порядочности, что ли, может быть, даже кодом нахождения "своих", себе подобных. Иногда мне казалось, что этими рассказами (и бесконечными разговорами о литературе) они отвоевывали пространство своего самостояния, Пражская весна, Венгрия 1956 года, репрессии, "Солидарность", Афганистан и, конечно, эта киевская черная дыра, Бабий Яр, были их "набором- хромосом". Они считали это знание - это отношение к боли другого человека - гарантом совести и даже личной свободы. Но проблема любого рассказа о таких событиях в том, как сохранить историческую память, как говорить о насилии над людьми, не умножая это насилие, не повторяя - как в случае с Бабьим Яром - не только ту смерть, но и бесчестье той смерти в своем рассказе. Как говорить о насилии, не применяя насилия к другим.”