“Слов много, но они наваливаются толпой, правил в которой не существует, потому что забыты, а объяснения — слишком нелепы. Слишком нелепы или ненадежно (но сейчас-то какая разница?) спрятаны, лениво прикопаны и никому не нужны. Всякий раз, когда Финк пытается рассказать себе или другим, которых не очень много, о том, что это было, он чувствует привкус угольной пыли и типографской газетной краски. Толпа разбегается, и он не знает, за кем бежать, какие слова считать своими. Всякий раз он выбирает неправильно. Слова дразнят его непослушанием, утраченными навсегда смыслами, которых, возможно, они вообще никогда не имели. И он говорит, как может, подпрыгивая на бюрократических кочках, запутывая временные петли, удивляясь пустотам, в которых еще вчера было много важного, а теперь стыд и в лучшем случае — бесчувствие. Он разрешает, нет, даже приказывает себе говорить и часто пользуется случайно пойманными, всплывшими или выскочившими из-за угла словами. Стыдится, но обещает объяснить, если будет непонятно.”