“Чтение книг и газет – личное переживание, кино – публичное и коллективное; в социалистическом обществе не было удобнее инструмента для насаждения коллективного сознания. Книга написана одним человеком, кино – совместный труд: ниже вероятность того, что автор собьется с пути истинного, и к тому же – во всяком случае, в Северной Корее – не будет никакого проката, если фильм не одобрило государство. Кино требует сложной логистики, а значит, государство может контролировать его как никакое другое искусство.

Япония научилась серьезно относиться к кинофестивалям, а некоторые критики даже сравнивали их с Олимпийскими играми и заклинали японских кинематографистов выигрывать каждый год и везде, к вящей славе родины. Если фильм отправлялся на конкурс в Канны или в Венецию, но не получал наград, создатели возвращались домой как побитые псы, вымаливали у публики прощение и писали статьи под заголовками «Мой каннский урок: как ставить фильмы и добиваться победы».

Музеи великий вождь обожал. Он их понастроил кучу - в Северной Корее есть даже Музей строительства Музея строительства метро.

Ким Ир Сен никогда не сражался с японцами на горе Пэктусан, как утверждается в истории о рождении его сына, и отнюдь не возглавлял освободительное движение на родине: его приписали к советскому гарнизону в Хабаровске, на русском Дальнем Востоке, где он и пересидел бои. А Ким Чен Ир в десять лет не получал ключей от страны (или, точнее, пистолетов). Никто и не помышлял о том, что он станет отцовским преемником, пока ему не перевалило хорошо за тридцать. Ким Чен Ир был избалованный и бестолковый юнец, не служил в армии, не блистал ни в номенклатуре, ни в экономике, не выигрывал выборов и не выступал защитником северокорейского народа – даже его голос народ впервые услышал лишь спустя пятнадцать лет после того, как Ким Чен Ир взял в свои руки бразды правления страной. Однако у Юры Кима было развито чутье на нарратив: он тонко постигал мифотворчество и его могущество, драматургию и ее воздействие на умы.

Ким Чен Ир, как гласит его биография, не оплошал. Когда ему исполнилось всего три недели, он уже разгуливал по лагерю. В восемь недель заговорил. В три года, незадолго до того как Корейская народно-революционная армия успешно освободила землю предков от японских захватчиков, он вошел в класс, где висела карта Японского архипелага. Дитя окунуло пальцы в чернильницу и измазало карту черными чернилами. И в тот же миг страшные тайфуны и ураганы обрушились на настоящую Японию – многие японцы лишились жизни и крыши над головой.

Когда КНДР объявила дефолт по иностранным займам и ее экономика охромела, когда мир зашагал в будущее, а Северная Корея стала погружаться в прошлое, Ким Чен Ир понял, что нельзя помочь стране, не поставив под удар и свою власть, и суверенитет этой самой страны, ее существование отдельно от Южной Кореи. Реальность, в которой жил народ, Ким Чен Ир изменить не мог, и потому решил изменить народное восприятие этой реальности. С конца 1960-х и до последнего часа он ставил один-единственный грандиозный спектакль. Он был драматургом, режиссером и продюсером Северной Кореи. Он сочинял народу роли, верность, ценности; он писал народу диалоги и велел заучивать их наизусть; он придумывал сюжетные линии, от рождения до гроба, и вычеркивал персонажей из сценария, если они выбивались из типажей. От отца он унаследовал стукачей, патрули и инминбаны, которые зорко следили за всеми поголовно, — и это было все равно что круглосуточно жить перед кинокамерой. А она не выключается никогда. Режиссер не кричит: «Снято!» Статисты продолжают играть изо дня в день.
Ибо северокорейцы были не кем иным как статистами — эпизодическими актерами без реплик, массовкой. Само слово «статисты» идеально описывает граждан в титанической постановке Ким Чен Ира. Немые, необязательные, незначительные. Одноразовые. Таких под рукой — миллионы, и с каждым днем появляются новые.”