Пьяные птицы, веселые волки Quotes

“А воздух тут вязок. Ничто никому не ответит, кричи не кричи. Один вот родился в горах, Эдуард, и ему стало тихо и больно, он-то горы любил, а вокруг одни кирпичи. Вначале визжал на улицах, но тихие люди кривили рожи, считая его дикарём. Тогда Эдуард затаился тоже. Перестал хохотать и прыгать, сложил губы в трубку и тихо в них дул. И однажды побрился, разделся, повесил штаны на стул, что-то там подумал, сломал стул, порвал штаны, сломал стол, выбросил всё из комнаты и частично сорвал обои. Встал среди полуголых стен и закричал. И эхо ответило.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Тоже вот один ходил, говорил, что царь. Да какой ты царь, говорили ему, а он: а вот такой. А вот моё царство – и показывал царство рукой. Вот это вот всё он показывал. Вот это вот всё. И люди смеялись, и было похоже, будто ревёт осёл. А этот мужик даже имя себе сменил и стал по паспорту Царь. И очень плохое фото. И глупая такая фамилия.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Софья тоже никак не могла уснуть и думала про патиссон. Купила, не купила? Ну, купила, ну купила. А надо или не надо? Ну, не надо, нет, не надо. А зачем тогда купила? Ну, купила, раз купила. Но, наверное, хороший. Должен быть хорошим.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Главное, чтобы был план. Вот у Павла что-то такое было, он на это всегда намекал. Запасной, говорил, вариантик. Кое-что, говорил, про запас. Так подмигивал он, суетился, по пьянкам скакал. Вот пидарас, говорили. Вот пидарас. Но однажды что-то у него лопнуло в голове. И он лёг на месте, город приняв за кровать. Подошли к нему – пьяный, что ли, валяется на траве? Сваливать, прошептал Павел. Сва-ли-вать.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Михаилу некого было любить и не на кого смотреть. Он решил завести питомца: кристалл медного купороса. Повесил нитку в стакан с раствором, прищурился и стал ждать. Сначала не было ничего, потом вырос маленький, синий. Потом пришла к нему одна, вся такая из плавных линий, но в драном лифчике. И случайно разбила стакан с питомцем. Михаил собрал осколки, выбрал покрупней – дно оказалось – и этим дном стал ковыряться в ней. Стал ковырять ей лицо и тело. Та убежала, уползла, улетела, а он сел на пол, на кровь и купорос, прищурился и стал ждать.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Тузик жил звонко, но недолго. Сначала прыгал выше звезд, потом оказался сукой и ощенился. А перед смертью всех заразил лишаем. «Я красивая? Красивая?» – лысая Зина ходила кругами. Зине было четыре. Тузику тоже. Он умер, как артист. Брызнул кровью, лег посреди двора, и первая снежинка растаяла на резиновом носу.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Люди и растения вырождаются. Сначала роза пахнет розой, потом теряет имя.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Не знаю, как она, а я всё думал, зачем воевали. Дед говорил так: белые были, чтоб было как было. Красные были, чтоб было как не было. Я за красных, конечно.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Наутро прадедов проводили. Когда в поединке нет победителей, мы миримся на день и хороним рядом.


Дед тогда впервые видел белых. Убив красного, белый вышивает листик на мундире. Генерал их был как роща. Убив белого, красный вышивает звёздочку. Комиссар наш был как небо.


На могиле прадеда поставили рожок: чтоб ветер дул. На могиле его врага бросили барабан: чтоб дождь бил.

Мы с Татой так и встретились, на соседних могилах. Я к своему пришёл, она к своему, послушать музыку. Но барабан истлел, рожок украли: цветмет же.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Наши с Татой прадеды зарезали друг друга за холмом, за холмом, где кончается земля.

Татиного прадеда, наверно, закопали целиком, а моего не целиком, а кое-как.


Её был за белых, мой за красных, патроны кончились, ну вот и всё, примерно так, нож в ухо.


Воевали годы, без новостей, дул этот топтаный ветер, шёл этот топтаный дождь, и приносили мёртвых иногда.


Тем летом у белых не ели мёртвых: поспели ягоды. А у нас голодали, и прадеда – в суп. Пришёл комиссар, надавал подзатыльников:

– Картошку – пополам. Или будет вариться вечность.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“– Маша, – сказал Стекло.

И достал золотую монету.

Перед рассветом, когда самый сон, Салмон пришёл в дом Камня и встретил человека Камня.

– Извините, – сказал Салмон и всадил ему нож в шею.

Он извинился ещё трижды, и в четвёртый раз – перед Камнем лично. Маша этого всего не видела, она запила коньяком таблетки и лежала поперёк постели. Салмон взял её на руки – такая тонкая – такая – взял на руки, отвёз к Стеклу, тот разбудил её ударом кулака и сделал что хотел. Стекло считал, что крики – несерьёзно и что ей на самом деле нравится.

Салмон не знал, куда её везти обратно, и просто высадил на самой красивой набережной, и она пошла куда-то, тоже самая красивая, хоть и в синяках немного.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Салмон учился на историка, но вовремя узнал, что нож выгодней, и начал жить чужую жизнь.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки

“Уволили, а всё равно встал в пять. Пошатался по тьме, лёг обратно. Надо было как-то жить. А как жить.


Обнял себя от ужаса, не помогло.”
― Евгений Бабушкин, Пьяные птицы, веселые волки