“Любовь появилась на свете еще прежде членораздельной речи, с первых же шагов научилась выражать себя верными способами и уже никогда не забывала их. Как повелось исстари, без затей, Мартин и ухаживал за Руфью. Поначалу он даже не подозревал об этом, но потом догадался. Прикосновенье руки к ее руке было куда красноречивей любых слов, а его сила потрясала воображение Руфи и влекла неотразимей всех напечатанных в книгах стихов и высказанной словами страсти бессчетных поколений влюбленных. На все, что он мог бы выговорить, она отозвалась бы наполовину, а вот касанье руки, самое мимолетное соприкосновенье взывало прямо к инстинкту. Ее рассудок был молод, как она сама, а женские инстинкты стары, как род человеческий, и еще того старше. Молоды они были в той далекой древности, когда молода была любовь, и оттого они мудрее условностей, убеждений и всего прочего, что появилось позднее. Итак, рассудок ее оказался ни при чем. Здесь он не требовался, и Руфь не отдавала себе отчета, с какой силой порой Мартин взывал порою взывал к той стороне ее натуры, которая требовала любви. И при этом было ясно как день, что он ее любит, и она радовалась доказательствам его любви - сиянью глаз, излучающих нежность, дрожи рук, неизменно жарко вспыхивающему под загаром румянцу. Она пошла даже дальше, - робко поощряла его, но так деликатно, что он и не подозревал об этом, да Руфь и сама едва ли подозревала, ведь это получалось само собой. Она трепетала привиде этих доказательств своего женского могущества и, как истинная дочь Евы, с наслаждением, играючи, его мучила.”