“Я не боялся темноты, я уважал её. Здесь она была такая густая, что лучи фар увязали.

Порой мне хочется, чтобы мамочка получила свою смертельную инъекцию. Она лучше подходит на роль призрака, чем стороннего наблюдателя.

С обнажённой головой и вычищенными ногтями, в тёмных костюмах и жёсткой обуви, мы сами себе казались чужаками.

Папаша меня поднял, поставил на ноги и ударил ещё раз. По лицу. Я знал, что так и будет. Знал: он поставил себе цель и должен её достичь. Снять напряжение. Лично я тут был как бы ни при чём. Я для него был не сын и как бы даже не человек, я для него был задача.

Она открыла рот, чтобы что-нибудь сказать, и молча закрыла. У всех этих людей в глазах было что-то общее. Испуг. Страх, что я причиню им боль. Что у меня не все дома. Что я разрушу сложившийся порядок вещей. Что Бога, скорее всего, нет.

Я спросил у него как-то, что их донимало больше всего: темнота, холод и сырость, замкнутое пространство, ядовитые газы, угольная пыль, боязнь взрывов, обрушения или затопления?
Дед подумал и сказал: начальство.

Пожалуй, впервые я занялся самообразованием. Следующий раз наступит, когда я после маминого ареста буду искать в библиотеке, какая разница между умышленным лишением человека жизни, убийством по внезапно возникшему умыслу и неумышленным убийством.
Я записал: "Вероятность столкновения мала, но если только оно произойдёт, то будет внезапным и всеуничтожающим."
Типа ПРАВДЫ о маме и папаше. Я также знал: если я когда-нибудь столкнусь с правдой лицом к лицу, мой мир рухнет.

Голова моя оказалась забита пустыми мыслями – не хуже списка покойников.

Она взяла меня в рот, и в это мгновение я снова уверовал в Бога. С тех пор, как мама застрелила папашу, я сомневался в его существовании. Не из-за себя, из-за девочек. Не мог поверить, что Господь позволяет страдать невинным. Я знал, он далёк от милосердия. Я знал, он несправедлив и недальновиден. Но я и подумать не мог, что он – тупой злодей. Поэтому я решил: лучше мне в него не верить.
Но сейчас я понял: Бог есть и он добр и милостив. Он дал мне её, и в ней был ответ. Если бы он дал её всем мужикам, в мире не было бы войн, преступлений и контактных видов спорта.

Глаза у Джоди светились любовью и доверием. Нет, никогда у меня не будет детей. В конце концов, надо уважать в них человека.

Но почему-то мне хотелось убить её, а не его. Свернуть ей шею прямо сейчас, прервать плохую телепередачу на середине.

Внутренности у меня завязались узлом, и я одним махом высосал остаток пива. Было бы здорово, если бы он знал про нас. Если бы мы сошлись на кулаках, я бы не сплоховал. А вот как вынести разговор о погоде?

Она шагала по путям с рюкзаком за плечами. В рюкзаке оказалось одеяло, пара сендвичей с ростбифом, четыре бутылки пива, фонарик, средство от комаров, спички и набор для розжига костра. В близости со зрелой женщиной есть свои преимущества.

Мы с ней думали об одном и том же: что происходит, когда человек, которого ты любишь, становится тебе врагом? Уничтожить его и спасти себя? Или на пару отправиться в ад?

Хитрющий ответ. И хитрости я в маме тоже раньше не замечал.
Чувство полнейшего одиночества охватило меня. На мгновение показалось, что я умираю.

Опыт научил меня: бестрепетно встретить кошмар помогает не смелость, а равнодушие. Оцепенение.

Хотя я так и не понял, люблю я Келли или нет. Она у меня из головы не шла. И не только в связи с перепихоном. Порой мне представлялось, как она говорит со мной или смотрит на меня. И ведь ничего такого особенного в её глазах нет, разве что одобрение. Она ещё одно моё несчастье. И радость.”