“Оракула создаёт тот, кто задаёт вопрос и думает, будто слышит ответ."

Пока я резала мясо на тарелке Арти, мою грудь распирала тоска, грозившая пролиться слезами из глаз и соплями из носа. Как я теперь понимаю, это была растерянность и печаль, какую испытывают все дети, когда им приходится защищать родителей от жестокой реальности. Детям горько и странно видеть, какими наивными, хрупкими и уязвимыми могут быть взрослые. И их, этих взрослых, конечно же, нужно беречь от всей едкой грязи детства.
Можно ли винить ребенка в том, что его возмущают иллюзии взрослых? Большие мягкие руки, тихий шепот в темноте: «Скажи маме и папе, что приключилось. Мы прогоним любую беду». Ребенок, в слезах ищущий утешения, чувствует, как ненадежно убежище, что ему предлагают. Как дом из соломы, домик из веточек. Взрослые не понимают. Они называются большими и сильными, обещают защиту от всего плохого. И видит бог, как отчаянно дети нуждаются в этой защите. Как непроглядна густая тьма детства, беспощадны клинки детской злобы – незамутненной, чистейшей злобы, которую не сдерживают ни возраст, ни наркоз воспитания.
Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.
Нам нужна эта уютная глупость взрослых. Даже зная, что это лишь иллюзия, мы все равно плачем и прячемся у них на коленях, как в домике, но говорим только об уроненных в грязь леденцах или потерянных плюшевых медвежатах и получаем себе в утешение новую конфету или игрушку. Мы обходимся этим малым, чтобы не оставаться один на один с черной бездной у нас в голове, от которой нет избавления, защиты и утешения. Но мы все-таки выживаем – мы вообще очень живучи – и в итоге спасаемся бегством в сумеречную невинность своей собственной взрослости с ее блаженным беспамятством.

Есть в Техасе такие места, где муха живет десять тысяч лет и человек не может умереть в срок. Нечто странное творится со временем. Слишком много там неба, слишком много там миль между трещинками и складками на безысходно ровной земле. Хорст говорил, что теперь мы все проживем дольше положенного, потому что "зимуем в этих оголённых пространствах".

– У нас любовь, – говорит она. Это звучит, как ЛЮБ[сердечко]ВЬ. – Он хочет на мне жениться! – стонет она.

Она изливала слова пополам со слезами, подруга по переписке до мозга костей. Из раза в раз одно и то же.

Норвал не был нахрапистым и бесцеремонным. Он был маневренным и терпеливым, как вода, бегущая по камням.

«Правда – это всегда оскорбление или шутка. Ложь обычно изящнее и тоньше. Мы её любим. Природа лжи – доставлять удовольствие. Правда не озабочена чьим-то удобством».

"Есть лжецы и похуже врача-шарлатана. Это его пациенты."

Порой, когда я просто смотрела на Ала или Хрустальную Лил, мне хотелось схватить монтировку и стукнуть их по голове. Не для того, чтобы убить, а чтобы разбудить. Папа расхаживал с важным видом, мама все глубже и глубже погружалась в себя, оба витали в своих облаках и утратили всякую связь с реальностью, как я ее понимала. Наверное, мне хотелось, чтобы они защитили меня от всех горестей и обид, от разрушительной муки ревности. Я мечтала вернуться в детство, где мама и папа были большими и сильными и могли уберечь меня от моей собственной злобы.

«Почему? Вы спрашиваете, почему? Я думал, вы сами мне скажете. Я не в том положении, чтобы знать. Знать – это ваша работа. Я могу лишь догадываться. У меня есть подозрение, что людям нравится, когда их унижают. Они готовы ползать на брюхе перед каждым снобом. Люди считают, что если парень ведет себя, словно он Тутанхамон, а все остальные – ослиное дерьмо, значит, он аристократ».

Детям приходится постигать самые важные вещи без помощи взрослых, столь озабоченных тем, чтобы научить их всему остальному.”