“Керк горячо любил маму и сестер — не меньше, чем саму жизнь, — но давным-давно смирился с тем, что женская половина семьи подобна скрипучему колесу на ухабистой дороге. Отец, вожак прайда, исполнял две обязанности — кормильца и миротворца, причем без выходных. Неудивительно, что серфинг служил ему не только для поддержания физической формы, но и для ментально-астральной терапии. Для Керка этот выезд с отцом обещал стать объединяющим знаком доверия, чисто мужским сговором, именинным объятием с классическими похлопываниями по спине: мол, в курсе только мы двое, ты и я. Назовите хотя бы одну семью, где отцу и сыну не нужны такие моменты.

- Родители огорчатся, если я откажусь от своего имени.
- По приезде в Нью-Йорк первым делом полагается огорчить родителей.

— У меня почерк отвратный, детский, — продолжила она. — Всю мою писанину можно отправлять на психиатрическую экспертизу. Я не из тех, кто печатает между глотками и затяжками. Мне хочется доверить бумаге те немногие истины, до которых я дошла своим умом.

Что толку держать дома фортепиано, если на нем не играешь? Оно только собирает пыль, а твою жизнь музыкой не наполняет.

- Что правда, то правда. На птичьем дворе последняя курочка - это я.

Эти слова легли на душу Берта, как множество лёгких поцелуев.

Но "Нью-Йорк, Нью-Йорк" оказался городом без конца и края: он бросал отсвет на небо, золотил низкие облака, пускал по дрожащей воде цветной дым.”