“Как будто молитва могла выполоскать из меня грех. Однако же всякая женщина знает: ткань, единожды сотканную, уже не переделаешь, и единственный способ исправить ошибку – распустить её на отдельные нитки.

Господь свидетель, я знавала достаточно мужчин, чтобы с уверенностью сказать: все они, едва оторвавшись от материнской груди, начинают бесстыдно лгать.

Знать, какие поступки человек совершил, – одно, знать, каков он был на самом деле, – совершенно другое.

Люди, которые нас окружают, не дают нам забыть, где и как мы оступились. Они считают, что именно наши ошибки достойны того, чтобы записать их для потомков.

Люди считают, будто женщине, которая способна думать, нельзя доверять. Будто там, где есть мысли, нет места невинности.

Та зима открыла мне новую разновидность одиночества

В те первые встречи мы словно возводили вдвоем некую святыню. Мы с превеликой бережностью складывали слова, составляли их вместе так, чтобы не оставалось зазоров. Каждый из нас строил свою башню, свою веху наподобие тех, которые ставят вдоль дорог, чтобы путники не заблудились в непогоду. Мы видели друг друга сквозь туман, сквозь душную обыденность жизни.

В ясный день там необычайно красиво, но в другое время тоскливей, чем похороны под дождём.

Кто слишком радуется ясному дню, тому и ненастье снести стократ тяжелее.

Для чего еще Бог, как не для того, чтобы отвлечься от той трясины, в которой мы погрязли? Все мы – жертвы кораблекрушения, выброшенные на зыбучие пески нищеты.

В темное время особенно остро чувствуешь одиночество, — задумчиво проговорила Маргрьет. — Нехорошо, когда человек вынужден слишком долго оставаться наедине с самим собой.”