What do you think?
Rate this book
Memoirs of a Survivor
The Golitsyns were one of Russia's most powerful families until the Revolution turned their world upside down and life became a battle to survive. Sergei Golitsyn was just eight-years-old, his head full of stories about knights in shining armour, but the reality was a bowl of gruel for supper and panic when there was a knock at the door.
Golitsyn longed to be a writer, but in fear of his life he fled Moscow to work on remote construction sites deep in Siberia, before fighting with the Red Army across Europe to Berlin.
Written in secret, his memoirs paint a rich and colourful picture of life in Stalin's Russia. Like Tolstoy, Golitsyn tells the story of a family saga - of love and happiness, terror and endurance - while also drawing a panoramic picture of a world that was about to be destroyed.
Golitsyn longed to be a writer, but in fear of his life he fled Moscow to work on remote construction sites deep in Siberia, before fighting with the Red Army across Europe to Berlin.
Written in secret, his memoirs paint a rich and colourful picture of life in Stalin's Russia. Like Tolstoy, Golitsyn tells the story of a family saga - of love and happiness, terror and endurance - while also drawing a panoramic picture of a world that was about to be destroyed.
556 pages, Paperback
First published January 1, 2009
About the author
Sergei Golitsyn
6 books6 followersSergei Mikhailovich Galitsyn was born on 14(1) March 1909 at an estate in the Tula guberniya. His father was prince Mikhail Vladimirovich Galitsyn (1873–1942), a member of the powerful Russian Golitsyn (or Galitzine) family, and his mother was Anna Sergheevna, born Lopukhina (1880–1972). He had also five sisters and one brother.
During the repressions of 1920s and 1930s, a large number of his relatives were targeted. At various times were arrested (and later killed) his grandfather, V.M. Galitsyn, his father, his older brother Vladimir, one brother-in-law and numerous cousins. Later he recalled these years in his Memoirs of a Survivor: The Golitsyn Family in Stalin's Russia, an account of how revolution dramatically transformed life for one of Russia's elite families. Written in secret and published only in 1990, after his death it describes the impact of the revolution upon his family, whilst also painting a picture of life in Russia as Bolshevism turned to Stalinism.
After finishing school in 1927, having decided to become a writer, he enrolled to Higher Literature Courses (later to become the Maxim Gorky Literature Institute). After graduating in 1929, he was briefly arrested.
Although his first children stories were published in the 1930s in various journals, he could not support himself from writing and worked as a topographer including to the building of the Moscow Canal.
In 1934 he married Klavdia Mikhailovna Babykina (1907–1980), with whom he had three children - Georgy (b.1935), Mikhail (b.1936) and Sergey (1938–1939).
On 3 July 1941 he was mobilized as a topographer at the sapper troops. He made all the way to Berlin and was discharged in 1946. For his service he received the Order of the Patriotic War IInd class, the Order of the Red Star and several medals.
After the war worked as a geodesist engineer at the State Planning Institute.
Since 1959 he lived as a professional writer.
He died on 7 November 1989 of a heart attack. He is buried in the churchyard of the village Lyubets (Vladimir Oblast).
___________________________________
Сергей Голицын родился 1 (14) марта 1909 года в семье Михаила Владимировича Голицына (1873—1942) и Анны Сергеевны, урождённой Лопухиной (1880—1972). Имел 5 сестёр: Александру (1900—1991),Софию (1903—1982), Евгению (1906—1908), Марию (1911—1988), Екатерину (1914-2005) и брата Владимира (1902—1943).
Во время репрессий 1920—1930-х годов их семья подверглась преследованиям. В разное время были арестованы и погибли дед, В. М. Голицын (1847—1932), отец, старший брат, муж сестры Александры, двоюродные братья и сёстры. Позднее Сергей Михайлович отразил эти годы в своей книге «Записки уцелевшего».
Ещё в детстве, под впечталением прочитанных книг, Сергей Голицын захотел стать писателем. После окончания школы, в 1927 году, он поступил на Высшие литературные курсы.
Первые детские рассказы Голицына начали публиковаться в 1930-х годах в детских журналах «Чиж», «Мурзилка», «Всемирный следопыт». Однако сразу стать профессиональным писателем Сергею Голицыну не удалось. В тридцатых годах он стал работать топографом, принимал участие в строительстве канала им. Москвы.
В 1941 году, 3 июля, Сергей Голицын был мобилизован. В качестве топографа в составе строительных частей он прошёл боевой путь до Берлина и был демобилизован только в 1946 году. Был награждён орденами Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы» и др.
После войны Сергей Голицын работал инженером-геодезистом в Государственном проектном институте.
С 1959 года Сергей Голицын стал профессиональным писателем. Популярностью пользовались его детские книги о жизни советских пионеров — «Сорок изыскателей», «Городок сорванцов», «Полотняный городок» и другие. Он также писал краеведческо-исторические книги — «Сказание о белых камнях» и «Сказание о земле Московской».
Писал Сергей Голицын и исторические книги для детей («Ладьи плывут на север», «До самого син
During the repressions of 1920s and 1930s, a large number of his relatives were targeted. At various times were arrested (and later killed) his grandfather, V.M. Galitsyn, his father, his older brother Vladimir, one brother-in-law and numerous cousins. Later he recalled these years in his Memoirs of a Survivor: The Golitsyn Family in Stalin's Russia, an account of how revolution dramatically transformed life for one of Russia's elite families. Written in secret and published only in 1990, after his death it describes the impact of the revolution upon his family, whilst also painting a picture of life in Russia as Bolshevism turned to Stalinism.
After finishing school in 1927, having decided to become a writer, he enrolled to Higher Literature Courses (later to become the Maxim Gorky Literature Institute). After graduating in 1929, he was briefly arrested.
Although his first children stories were published in the 1930s in various journals, he could not support himself from writing and worked as a topographer including to the building of the Moscow Canal.
In 1934 he married Klavdia Mikhailovna Babykina (1907–1980), with whom he had three children - Georgy (b.1935), Mikhail (b.1936) and Sergey (1938–1939).
On 3 July 1941 he was mobilized as a topographer at the sapper troops. He made all the way to Berlin and was discharged in 1946. For his service he received the Order of the Patriotic War IInd class, the Order of the Red Star and several medals.
After the war worked as a geodesist engineer at the State Planning Institute.
Since 1959 he lived as a professional writer.
He died on 7 November 1989 of a heart attack. He is buried in the churchyard of the village Lyubets (Vladimir Oblast).
___________________________________
Сергей Голицын родился 1 (14) марта 1909 года в семье Михаила Владимировича Голицына (1873—1942) и Анны Сергеевны, урождённой Лопухиной (1880—1972). Имел 5 сестёр: Александру (1900—1991),Софию (1903—1982), Евгению (1906—1908), Марию (1911—1988), Екатерину (1914-2005) и брата Владимира (1902—1943).
Во время репрессий 1920—1930-х годов их семья подверглась преследованиям. В разное время были арестованы и погибли дед, В. М. Голицын (1847—1932), отец, старший брат, муж сестры Александры, двоюродные братья и сёстры. Позднее Сергей Михайлович отразил эти годы в своей книге «Записки уцелевшего».
Ещё в детстве, под впечталением прочитанных книг, Сергей Голицын захотел стать писателем. После окончания школы, в 1927 году, он поступил на Высшие литературные курсы.
Первые детские рассказы Голицына начали публиковаться в 1930-х годах в детских журналах «Чиж», «Мурзилка», «Всемирный следопыт». Однако сразу стать профессиональным писателем Сергею Голицыну не удалось. В тридцатых годах он стал работать топографом, принимал участие в строительстве канала им. Москвы.
В 1941 году, 3 июля, Сергей Голицын был мобилизован. В качестве топографа в составе строительных частей он прошёл боевой путь до Берлина и был демобилизован только в 1946 году. Был награждён орденами Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы» и др.
После войны Сергей Голицын работал инженером-геодезистом в Государственном проектном институте.
С 1959 года Сергей Голицын стал профессиональным писателем. Популярностью пользовались его детские книги о жизни советских пионеров — «Сорок изыскателей», «Городок сорванцов», «Полотняный городок» и другие. Он также писал краеведческо-исторические книги — «Сказание о белых камнях» и «Сказание о земле Московской».
Писал Сергей Голицын и исторические книги для детей («Ладьи плывут на север», «До самого син
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 5 of 5 reviews
November 1, 2017
Книгу надо было назвать "Записки ЧУДОМ уцелевшего". Потрясающее свидетельство из жизни "бывших" о том, как советская власть методично уничтожала лучшую часть генофонда.
January 3, 2015
"Когда я вспоминаю о той жизни шестьдесят лет тому назад, то прежде всего на ум приходит ненависть, упорно и злобно насаждаемая сверху — от Сталина, которого тогда еще не называли «великим», и от его окружения. Та ненависть подхватывалась нашей подобострастной прессой, газеты пылали злобой к капиталистическому строю, который нигде и никак не думал низвергаться. Еще с большей ненавистью писали газеты о классовых врагах, которые притаились в разных учреждениях, во всех глухих углах нашей многострадальной страны. Почему государственная машина еле двигается и скрипит? Да классовые враги вредят. Бдительность! Это слово изобиловало в каждой газете. Кто враги? Самые первые враги — это кулаки, то есть крестьяне, которые трудятся для себя, для семьи, а не для строительства социализма. Еще: враги — это специалисты — инженеры, ученые, служащие. Они сознательно вредят в промышленности, на транспорте, на стройках, в учебных и научных учреждениях, еще враги — попы, а иначе представителей духовенства в газетах не называли. В церквах проповедуется чуждая и враждебная идеология. Закрывать церкви, сажать попов!"
I loved-loved-loved this book and recommend it wholeheartedly. It is interesting, and illuminating about so many aspects, and just pleasant to read.
Сергей Голицын and his family belonged to the circle of people repressed by whole families -- mostly just due to their origin, i.e. belonging to "nobilities," and partly because of their education, intelligence, religious and social believes, and so on. In the most fortunate cases, they were just extruded from participation in any significant life of the country and consigned to miserable existence without a place to live, jobs for adults ("куда вы суетесь, без вас социализм построят"), education for their children, and often even without food (they were not subject even to the food card system and were left to their own devices). They were "бывшие люди", "лишенцы", "минусники." Naturally, that a great part of them were also arrested, killed, sent to prisons and labor camps, or "высланы," leaving no traces behind. Сергей Голицын knew so many incredibly interesting, intelligent, and talented people, and it's very depressing to read all those things about them. Reading this book, I, although quite familiar with the scopes and monstrosity of the Stalin's repression machine, anyway felt awestruck at every other page: so many people! so many lives! so much grief and outrage... how could that ever be? how?
It is also quite illuminative to follow the story of Сергей Голицын himself. He, who was eight (8!) years old in 1917, a mere innocent child, was forced to live in misery, because he was "prince" (князь) by blood. He could not receive any decent education. He could not find a steady and perspective job. He had no rights at all, and when he tried to convince people that he was a very regular and absolutely loyal Soviet citizen and wanted just to live and work and be useful to society, everyone just wondered "why are you not yet in prison anyway?" ("Удивляюсь, что вы до сих пор бегаете по Москве!").
Life was relatively kind to him, though, and he somehow managed to live and work. The most quirky thing was that he was allowed to work only in some great engineering projects, which were especially important in the years of the first "пятилеток," so the "social faultlessness" was not very crucial for government in those years (to a certain extent, of course), because people were in big need on these projects. Because of this, Сергей Голицын in his own eyes saw all those incredible armies of prisoners of labor camps and "спецпереселенцев" (which were so brilliantly and in many details described by Евфросиния Керсновская), who lumbered wood in taiga for the country and built famous great canals and hydroelectric plants, and so on. He worked directly with them or side-by-side to them, like many others who participated in these projects. And it looks like at least half of the country knew perfectly what was going on, and just adjusted to live and work side-by-side with all this... I think that this is the first time when I have read such point of view, and its really impressive.
The memoirs look a little chaotic, but I do recommend them a lot. The more you read, the more you want to read from this author. I was very upset when I finished the book and realized that this was supposed to be part one, but there will be no part two of them. The memoirs cover early Soviet years and stop at the pre-war period, and the author, who participated in the war and had a lot of interesting expirience after the war, was going to write the second part of the memoirs, but he died soon (in 1989), and that's it for us. He even did not see his memoirs published, although it was Перестройка already and the book was agreed and prepared for publication. I would like to read more about his life and expiriences; he was a very simple and appealing for me person, and I appreciate a lot his observations -- I think that they are quite unique and precious. I read and copied quotes after quotes and now I do not know what to do with all those quotes: they are so fascinating, but it is impossible to share them all in this post.
First of all, a lot of shocking stuff about moral and ethics in the "young state of a higher justice and freedom, "где так вольно дышит человек":
"Приезжал к Осоргиным известный профессор микробиолог Барыкин. Был он до революции меньшевиком, отбывал ссылку, при Советской власти стал преуспевающим ученым. (...) Он кончил печально. Для микробиологических опытов ему требовались обезьяны, но они стоили дорого. Ему предложили производить опыты над заключенными — он наотрез отказался. Его посадили, и что с ним дальше случилось — не знаю."
-
"Возчики обратились к нам с тем же советом, с каким обращался ко мне тот, кто вез меня от Бутырской тюрьмы. Из дома пишут, чтобы не приезжали, загоняют в колхозы, иных родных раскулачили, выслали, малых детей не пожалели. А в Москве чем коней кормить? Последний овес на исходе, а купить негде. Как им быть?
Как раз за несколько дней до того в газетах появилось грозное постановление об извозчиках. Лошадей хлебом кормят, а трудящимся не хватает. И потому правительство вынуждено ввести карточную систему на хлеб и на другие продукты. Таково было очередное сваливание вины наших неумелых руководителей на кого-то еще. Конечно, виноваты вредители и кулаки, теперь к ним добавились и ненасытные лошади. Вот и пришлось ввести карточки…
Владимир посоветовал возчикам лошадей, телеги и сбрую продавать, а самим вербоваться на стройки. В течение двух недель исчезли в Москве все извозчики — ломовые, легковые и лихачи. Трамваи с перевозками не справлялись, о такси тогда и слуху не было. Люди стали ходить пешком и близко, и далеко. Бедные лошадки пошли под нож. Во всех магазинах продавали конину, а также колбасу, которую называли «семипалатинской».
-
"Мой отец уговорил меня изучать язык. Какой? Французский, конечно. Ведь еще живя на Еропкинском, я увлекался романами Золя и Мопассана.
— Со знанием языка ты никогда не пропадешь, — утешал он меня.
Я читал со словарем, главным образом в поезде или ожидая поезда. Однажды сосед по лавке, увидев иностранный текст, начал ко мне приставать, почему я читаю произведения авторов стран загнивающего капитализма, а не наших советских? Он спросил меня, знаю ли я такие-то и такие-то романы наших высокоидейных и талантливых авторов. Я их не читал, но понаслышке кое-что знал или просматривал в газетах расхваливающие их статьи. Словом, в своих ответах незнакомцу я кое-как вывернулся. Что он проявлял — классовую бдительность или простое любопытство — не знаю. Мне пора было выходить, и я с ним любезно распрощался. А ведь я тогда струсил. Как сказано в пословице: "Пуганая ворона и куста боится".
-
"Бывая в Москве по делам, мне требовалось где-то питаться. Не мог же я рассчитывать на хлебосольство знакомых семей. А тогда общедоступные столовые одна за другой закрывались, превращались в пункты питания для рабочих и служащих, имевших пропуска. На рынках иногда я покупал пирожок или стакан сметаны, но милиционеры гоняли продавцов. И приходилось мне шагать по московским улицам с пустым желудком.
Однажды я увидел, как в одну столовую сразу втискивалась толпа юношей. Голод придал мне смелости, я пролез между ними и устремился к кассе. Но, оказывается, юноши сдавали какие-то талоны, а их у меня не было. Меня поймали, схватили за руки, кто-то крикнул: "Позвоните в милицию!" Я понял, что попался. Явилась заведующая, бдительным голосом меня спросила, кто я такой. Я ответил, что живу под Москвой, зашел, потому что проголодался, и показал свое вполне благонамеренное удостоверение личности с котовской пропиской.
Начальница некоторое время раздумывала, спросить не догадалась — чем я занимаюсь, и приказала меня накормить, но без хлеба. С того раза я в подобные столовые не совался."
-
(1940)
"На станцию Федулово, первую от Коврова остановку в сторону Владимира, стали прибывать эшелоны с зеками. Сколько их прибыло, не знаю — цифры держались в секрете. Их разместили в зданиях ближайшего военного лагеря и дома отдыха.
Эти зеки сидели за опоздание более чем на двадцать минут; они получали небольшие по тогдашним меркам сроки — от года и до трех лет. Их не имело смысла угонять далеко — на Воркуту или в Сибирь, а отправляли поближе, на строительство обеих ГЭС — во Владимире и в Коврове.
Среди них было много женщин. Выглядели они несчастными, ошарашенными неожиданно свалившимися на них бедами, были среди них совсем юные девушки вроде той Ниночки, которую я когда-то спас, были дамочки, из тех, которые заполняют разные учреждения вроде почты, сберкассы и т.д., иные ходили в хороших меховых шубках, а на ногах у всех были казенные лапти. Они таскали на носилках, везли в тачках тяжелые смерзшиеся комья земли; кто выполнял норму, получал полную пайку — шестьсот граммов хлеба, кто не выполнял получал меньше."
And so on...
I was very impressed by humility and diligence of all those "nobilities," their eagerness to learn, to work, and to be useful for their family and for the country in the whole. The USSR considered them "princes and princesses" (князья и княгини), lazy waste of human material, "тунеядцы", "белоручки и кровопийцы" and deprived them of their rights to receive education and to work, but they tried as hard as possible. And they sometimes were amazing in their love to labor -- any labor which makes you useful and busy. The whole story of "артель "Расшитая подушка" is very impressive and, I suppose, quite "speaking" in the context of those times and practices.
It was especially curious to read about the story of the family of Клавдия, wife of Сергей Голицын. She was from a typical family of "мещан-пролетариев," who were very happy that they lived in the best country of the world, you know, all this stuff. "Все ее родные были советскими служащими и добросовестно трудились на разных поприщах. Читая газеты, они искренно верили, что колхозы — это очень хорошо, что пятилетки успешно выполняются под мудрым руководством великого вождя. Среди их знакомых не было ни одного арестованного. Они были убеждены, что сажают только врагов народа, вредителей и жуликов, между собой дружили и под разными предлогами постоянно собирались вместе, соревнуясь друг с другом, как бы повкуснее угостить. И все они были счастливы и благополучны, все получали обильные пайки, жили хотя и в коммунальных квартирах, но нисколько не тяготились их теснотой — тогда жильцы редко ссорились." Of course, they were outraged and disturbed with Клавдия's marriage to "prince" Сергей Голицын. However, later, when some relatives from this family and their friends were arrested or "высланы" (without any relation to Голицын), they started to understand something...
But it was very warm to read about the attitude of Клавдия herself. She was a simple, but brave and devoted woman, I liked her a lot, and I understand why Сергей Голицын, who did not love her as "the love of his life," you know, lived so many years with her and was greatful for this family.
("Все эти аресты живо переживала моя невеста Клавдия. Для нее было ново: как это так, ни с того ни с сего — и сажают? Она впервые лицом к лицу столкнулась с той обстановкой страха, в которой моя семья жила с первых лет революции. Сестра Маша дала ей понюхать свое пальто, насквозь пропахшее карболкой, тем запахом, которым для дезинфекции было пропитано все то, что находилось в стенах тюрем и лагерей нашей страны.
Я спросил Клавдию:
— Может быть, пока не поздно, нам лучше расстаться?
— Нет, нет! — горячо ответила она. Мы с нею крепко обнялись.")
I loved how he read to her at evenings, trying to educate her more, and how they both were fond of those "evening readings"...
Plus a lot of very interesting little details from historical point of view. Some I read with fascination. For example:
"При свете этой коптилки я написал матери длинное письмо, умоляя взять меня в Тулу, что я больше не могу жить с такой-то и такой-то тетей Сашей. Тогда марки ходили рублевого достоинства, выпущенные еще Временным правительством с двуглавым орлом. Листы из нескольких дюжин марок не разрезали, а обертывали ими конверт. Такое вот, бесценное для современного филателиста, мое письмо пошло в Тулу."
-
(нэп)
"За ряд лет, начиная с 1914 года, рыбы в наших реках, озерах и морях ловили мало, и потому развелось ее тьма-тьмущая. Бросились ловить сетями, неводами и другими исстари известными и в те времена отнюдь не запретными способами. Ловили и в одиночку, а главное — артелями, которые отличались от нынешних рыболовецких колхозов тем, что в них не было ни счетоводов, ни кладовщиков, ни прочих придурков. Садились в лодки все, в том числе и староста, а потом делились доходами по-братски.
Рыбу солили, вялили, коптили, морозили. Скупщики везли ее в Москву. Рыба красная — стерлядь, белуга, севрюга, осетр, а также икра шла в Охотный ряд. Остальную рыбу отправляли на Сенную площадь Смоленского рынка. Щуки, столь любимые евреями, размером от бревна и до ножа, лежали замороженные на прилавках, разевая свои зубастые пасти. А судаки, издали похожие на круглые березовые поленья, те самые судаки, которыми нынче разве что в Кремле угощают заморских министров, тогда штабелями, как дрова, лежали на снегу замороженными. Выбирай любого без веса по дешёвке. А вобла — теперешнее лакомство — в любой пивнушке валялась прямо на столах. Хватай без счету, хлопай ею о подошву ботинка и грызи. Владелец пивной знал: каждый завсегдатай после воблы выпьет не одну, а все пять кружек пива. Вобла и за рыбу-то не считалась. Уж на что моя мать экономила на еде, а воблой никогда супы не заправляла. Только в богадельнях, в детских домах и в тюрьмах кормили такими супами."
-
(нэп)
"Я ходил по рынку с раскрытым ртом. Обилие яблок ошарашивало. Ароматные бурты грудились навалом, как теперь картошка на железнодорожных станциях. Тучи мух и ос вились над буртами. Торговали исключительно овощами и фруктами, и только оптом. Никакой продавец не стал бы время терять, чтобы отпустить пуд товару. Вереницы рикш с мешками яблок разъезжались в разные стороны, перепродавали мальчишкам и старухам, а те с корзинами усаживались на перекрестках улиц и отпускали свой товар уже поштучно. На каждом перекрестке сидело по одной, по две, а то и по нескольку старух; к ним присоединялись продавцы-мальчишки.
И те же старухи и мальчишки продавали семечки подсолнухов, которые привозились с того же Болота; их покупали мешками, где-то поджаривали, рассыпали по корзинам и, вооружившись стаканом, садились на перекрестке на дощечку или табуретку. Подходи, подставляй карман, а потом грызи целый день и выплевывай шелуху не стесняясь — на улице, в кино, в классе школы, в трамвае, на свидании с любимой, в гостях, у себя дома. Ни урн, ни запретных надписей тогда еще нигде не ставили, не вешали. Вся Москва, вся Россия грызла семечки и была заплевана шелухой…"
-
(нэп)
"На следующее утро мы пошли смотреть, как делают деревянные ложки. Не знаю, как изготовляют их теперь, а может, производство и вовсе заглохло. А тогда занимались этим, идущим с древних времен ремеслом семьями, а семьи были многодетные.
Во дворе одного дома на травке сидели по кругу и старые и малые. Мы подошли, встали в сторонке. Старик брал из поленницы кленовую, отпиленную определенной длины чурку и маленьким острым топориком, насаженным на короткое топорище, ударял по чурке семь раз, не больше не меньше, и передавал обрубок с углублением на одной стороне старшему сыну, тот с помощью такого же топорика придавал обрубку форму, отдаленно напоминавшую ложку, второй сын обрабатывал ножом. Так от одного к другому, потом к женщинам и девушкам — шлифовальщицам, лакировщицам и красильщицам передавалось изделие. Замыкал круг мальчик лет десяти, палочку, расщепленную на конце на несколько лучиков, он тыкал в миску со свинцовой краской, наносил на готовую ложку серебряные звездочки и клал ее рядом на доску сохнуть.
Юша записывал весь процесс изготовления, а Катя и я разинув рты смотрели и удивлялись той быстроте и сноровке, как на своеобразном конвейере рождались ложки. Тогда половина жителей нашей страны хлебала щи ложками, изготовленными в Семенове и в ближайших к городу селениях."
Cool stuff, isn't it?
I loved-loved-loved this book and recommend it wholeheartedly. It is interesting, and illuminating about so many aspects, and just pleasant to read.
Сергей Голицын and his family belonged to the circle of people repressed by whole families -- mostly just due to their origin, i.e. belonging to "nobilities," and partly because of their education, intelligence, religious and social believes, and so on. In the most fortunate cases, they were just extruded from participation in any significant life of the country and consigned to miserable existence without a place to live, jobs for adults ("куда вы суетесь, без вас социализм построят"), education for their children, and often even without food (they were not subject even to the food card system and were left to their own devices). They were "бывшие люди", "лишенцы", "минусники." Naturally, that a great part of them were also arrested, killed, sent to prisons and labor camps, or "высланы," leaving no traces behind. Сергей Голицын knew so many incredibly interesting, intelligent, and talented people, and it's very depressing to read all those things about them. Reading this book, I, although quite familiar with the scopes and monstrosity of the Stalin's repression machine, anyway felt awestruck at every other page: so many people! so many lives! so much grief and outrage... how could that ever be? how?
It is also quite illuminative to follow the story of Сергей Голицын himself. He, who was eight (8!) years old in 1917, a mere innocent child, was forced to live in misery, because he was "prince" (князь) by blood. He could not receive any decent education. He could not find a steady and perspective job. He had no rights at all, and when he tried to convince people that he was a very regular and absolutely loyal Soviet citizen and wanted just to live and work and be useful to society, everyone just wondered "why are you not yet in prison anyway?" ("Удивляюсь, что вы до сих пор бегаете по Москве!").
Life was relatively kind to him, though, and he somehow managed to live and work. The most quirky thing was that he was allowed to work only in some great engineering projects, which were especially important in the years of the first "пятилеток," so the "social faultlessness" was not very crucial for government in those years (to a certain extent, of course), because people were in big need on these projects. Because of this, Сергей Голицын in his own eyes saw all those incredible armies of prisoners of labor camps and "спецпереселенцев" (which were so brilliantly and in many details described by Евфросиния Керсновская), who lumbered wood in taiga for the country and built famous great canals and hydroelectric plants, and so on. He worked directly with them or side-by-side to them, like many others who participated in these projects. And it looks like at least half of the country knew perfectly what was going on, and just adjusted to live and work side-by-side with all this... I think that this is the first time when I have read such point of view, and its really impressive.
The memoirs look a little chaotic, but I do recommend them a lot. The more you read, the more you want to read from this author. I was very upset when I finished the book and realized that this was supposed to be part one, but there will be no part two of them. The memoirs cover early Soviet years and stop at the pre-war period, and the author, who participated in the war and had a lot of interesting expirience after the war, was going to write the second part of the memoirs, but he died soon (in 1989), and that's it for us. He even did not see his memoirs published, although it was Перестройка already and the book was agreed and prepared for publication. I would like to read more about his life and expiriences; he was a very simple and appealing for me person, and I appreciate a lot his observations -- I think that they are quite unique and precious. I read and copied quotes after quotes and now I do not know what to do with all those quotes: they are so fascinating, but it is impossible to share them all in this post.
First of all, a lot of shocking stuff about moral and ethics in the "young state of a higher justice and freedom, "где так вольно дышит человек":
"Приезжал к Осоргиным известный профессор микробиолог Барыкин. Был он до революции меньшевиком, отбывал ссылку, при Советской власти стал преуспевающим ученым. (...) Он кончил печально. Для микробиологических опытов ему требовались обезьяны, но они стоили дорого. Ему предложили производить опыты над заключенными — он наотрез отказался. Его посадили, и что с ним дальше случилось — не знаю."
-
"Возчики обратились к нам с тем же советом, с каким обращался ко мне тот, кто вез меня от Бутырской тюрьмы. Из дома пишут, чтобы не приезжали, загоняют в колхозы, иных родных раскулачили, выслали, малых детей не пожалели. А в Москве чем коней кормить? Последний овес на исходе, а купить негде. Как им быть?
Как раз за несколько дней до того в газетах появилось грозное постановление об извозчиках. Лошадей хлебом кормят, а трудящимся не хватает. И потому правительство вынуждено ввести карточную систему на хлеб и на другие продукты. Таково было очередное сваливание вины наших неумелых руководителей на кого-то еще. Конечно, виноваты вредители и кулаки, теперь к ним добавились и ненасытные лошади. Вот и пришлось ввести карточки…
Владимир посоветовал возчикам лошадей, телеги и сбрую продавать, а самим вербоваться на стройки. В течение двух недель исчезли в Москве все извозчики — ломовые, легковые и лихачи. Трамваи с перевозками не справлялись, о такси тогда и слуху не было. Люди стали ходить пешком и близко, и далеко. Бедные лошадки пошли под нож. Во всех магазинах продавали конину, а также колбасу, которую называли «семипалатинской».
-
"Мой отец уговорил меня изучать язык. Какой? Французский, конечно. Ведь еще живя на Еропкинском, я увлекался романами Золя и Мопассана.
— Со знанием языка ты никогда не пропадешь, — утешал он меня.
Я читал со словарем, главным образом в поезде или ожидая поезда. Однажды сосед по лавке, увидев иностранный текст, начал ко мне приставать, почему я читаю произведения авторов стран загнивающего капитализма, а не наших советских? Он спросил меня, знаю ли я такие-то и такие-то романы наших высокоидейных и талантливых авторов. Я их не читал, но понаслышке кое-что знал или просматривал в газетах расхваливающие их статьи. Словом, в своих ответах незнакомцу я кое-как вывернулся. Что он проявлял — классовую бдительность или простое любопытство — не знаю. Мне пора было выходить, и я с ним любезно распрощался. А ведь я тогда струсил. Как сказано в пословице: "Пуганая ворона и куста боится".
-
"Бывая в Москве по делам, мне требовалось где-то питаться. Не мог же я рассчитывать на хлебосольство знакомых семей. А тогда общедоступные столовые одна за другой закрывались, превращались в пункты питания для рабочих и служащих, имевших пропуска. На рынках иногда я покупал пирожок или стакан сметаны, но милиционеры гоняли продавцов. И приходилось мне шагать по московским улицам с пустым желудком.
Однажды я увидел, как в одну столовую сразу втискивалась толпа юношей. Голод придал мне смелости, я пролез между ними и устремился к кассе. Но, оказывается, юноши сдавали какие-то талоны, а их у меня не было. Меня поймали, схватили за руки, кто-то крикнул: "Позвоните в милицию!" Я понял, что попался. Явилась заведующая, бдительным голосом меня спросила, кто я такой. Я ответил, что живу под Москвой, зашел, потому что проголодался, и показал свое вполне благонамеренное удостоверение личности с котовской пропиской.
Начальница некоторое время раздумывала, спросить не догадалась — чем я занимаюсь, и приказала меня накормить, но без хлеба. С того раза я в подобные столовые не совался."
-
(1940)
"На станцию Федулово, первую от Коврова остановку в сторону Владимира, стали прибывать эшелоны с зеками. Сколько их прибыло, не знаю — цифры держались в секрете. Их разместили в зданиях ближайшего военного лагеря и дома отдыха.
Эти зеки сидели за опоздание более чем на двадцать минут; они получали небольшие по тогдашним меркам сроки — от года и до трех лет. Их не имело смысла угонять далеко — на Воркуту или в Сибирь, а отправляли поближе, на строительство обеих ГЭС — во Владимире и в Коврове.
Среди них было много женщин. Выглядели они несчастными, ошарашенными неожиданно свалившимися на них бедами, были среди них совсем юные девушки вроде той Ниночки, которую я когда-то спас, были дамочки, из тех, которые заполняют разные учреждения вроде почты, сберкассы и т.д., иные ходили в хороших меховых шубках, а на ногах у всех были казенные лапти. Они таскали на носилках, везли в тачках тяжелые смерзшиеся комья земли; кто выполнял норму, получал полную пайку — шестьсот граммов хлеба, кто не выполнял получал меньше."
And so on...
I was very impressed by humility and diligence of all those "nobilities," their eagerness to learn, to work, and to be useful for their family and for the country in the whole. The USSR considered them "princes and princesses" (князья и княгини), lazy waste of human material, "тунеядцы", "белоручки и кровопийцы" and deprived them of their rights to receive education and to work, but they tried as hard as possible. And they sometimes were amazing in their love to labor -- any labor which makes you useful and busy. The whole story of "артель "Расшитая подушка" is very impressive and, I suppose, quite "speaking" in the context of those times and practices.
It was especially curious to read about the story of the family of Клавдия, wife of Сергей Голицын. She was from a typical family of "мещан-пролетариев," who were very happy that they lived in the best country of the world, you know, all this stuff. "Все ее родные были советскими служащими и добросовестно трудились на разных поприщах. Читая газеты, они искренно верили, что колхозы — это очень хорошо, что пятилетки успешно выполняются под мудрым руководством великого вождя. Среди их знакомых не было ни одного арестованного. Они были убеждены, что сажают только врагов народа, вредителей и жуликов, между собой дружили и под разными предлогами постоянно собирались вместе, соревнуясь друг с другом, как бы повкуснее угостить. И все они были счастливы и благополучны, все получали обильные пайки, жили хотя и в коммунальных квартирах, но нисколько не тяготились их теснотой — тогда жильцы редко ссорились." Of course, they were outraged and disturbed with Клавдия's marriage to "prince" Сергей Голицын. However, later, when some relatives from this family and their friends were arrested or "высланы" (without any relation to Голицын), they started to understand something...
But it was very warm to read about the attitude of Клавдия herself. She was a simple, but brave and devoted woman, I liked her a lot, and I understand why Сергей Голицын, who did not love her as "the love of his life," you know, lived so many years with her and was greatful for this family.
("Все эти аресты живо переживала моя невеста Клавдия. Для нее было ново: как это так, ни с того ни с сего — и сажают? Она впервые лицом к лицу столкнулась с той обстановкой страха, в которой моя семья жила с первых лет революции. Сестра Маша дала ей понюхать свое пальто, насквозь пропахшее карболкой, тем запахом, которым для дезинфекции было пропитано все то, что находилось в стенах тюрем и лагерей нашей страны.
Я спросил Клавдию:
— Может быть, пока не поздно, нам лучше расстаться?
— Нет, нет! — горячо ответила она. Мы с нею крепко обнялись.")
I loved how he read to her at evenings, trying to educate her more, and how they both were fond of those "evening readings"...
Plus a lot of very interesting little details from historical point of view. Some I read with fascination. For example:
"При свете этой коптилки я написал матери длинное письмо, умоляя взять меня в Тулу, что я больше не могу жить с такой-то и такой-то тетей Сашей. Тогда марки ходили рублевого достоинства, выпущенные еще Временным правительством с двуглавым орлом. Листы из нескольких дюжин марок не разрезали, а обертывали ими конверт. Такое вот, бесценное для современного филателиста, мое письмо пошло в Тулу."
-
(нэп)
"За ряд лет, начиная с 1914 года, рыбы в наших реках, озерах и морях ловили мало, и потому развелось ее тьма-тьмущая. Бросились ловить сетями, неводами и другими исстари известными и в те времена отнюдь не запретными способами. Ловили и в одиночку, а главное — артелями, которые отличались от нынешних рыболовецких колхозов тем, что в них не было ни счетоводов, ни кладовщиков, ни прочих придурков. Садились в лодки все, в том числе и староста, а потом делились доходами по-братски.
Рыбу солили, вялили, коптили, морозили. Скупщики везли ее в Москву. Рыба красная — стерлядь, белуга, севрюга, осетр, а также икра шла в Охотный ряд. Остальную рыбу отправляли на Сенную площадь Смоленского рынка. Щуки, столь любимые евреями, размером от бревна и до ножа, лежали замороженные на прилавках, разевая свои зубастые пасти. А судаки, издали похожие на круглые березовые поленья, те самые судаки, которыми нынче разве что в Кремле угощают заморских министров, тогда штабелями, как дрова, лежали на снегу замороженными. Выбирай любого без веса по дешёвке. А вобла — теперешнее лакомство — в любой пивнушке валялась прямо на столах. Хватай без счету, хлопай ею о подошву ботинка и грызи. Владелец пивной знал: каждый завсегдатай после воблы выпьет не одну, а все пять кружек пива. Вобла и за рыбу-то не считалась. Уж на что моя мать экономила на еде, а воблой никогда супы не заправляла. Только в богадельнях, в детских домах и в тюрьмах кормили такими супами."
-
(нэп)
"Я ходил по рынку с раскрытым ртом. Обилие яблок ошарашивало. Ароматные бурты грудились навалом, как теперь картошка на железнодорожных станциях. Тучи мух и ос вились над буртами. Торговали исключительно овощами и фруктами, и только оптом. Никакой продавец не стал бы время терять, чтобы отпустить пуд товару. Вереницы рикш с мешками яблок разъезжались в разные стороны, перепродавали мальчишкам и старухам, а те с корзинами усаживались на перекрестках улиц и отпускали свой товар уже поштучно. На каждом перекрестке сидело по одной, по две, а то и по нескольку старух; к ним присоединялись продавцы-мальчишки.
И те же старухи и мальчишки продавали семечки подсолнухов, которые привозились с того же Болота; их покупали мешками, где-то поджаривали, рассыпали по корзинам и, вооружившись стаканом, садились на перекрестке на дощечку или табуретку. Подходи, подставляй карман, а потом грызи целый день и выплевывай шелуху не стесняясь — на улице, в кино, в классе школы, в трамвае, на свидании с любимой, в гостях, у себя дома. Ни урн, ни запретных надписей тогда еще нигде не ставили, не вешали. Вся Москва, вся Россия грызла семечки и была заплевана шелухой…"
-
(нэп)
"На следующее утро мы пошли смотреть, как делают деревянные ложки. Не знаю, как изготовляют их теперь, а может, производство и вовсе заглохло. А тогда занимались этим, идущим с древних времен ремеслом семьями, а семьи были многодетные.
Во дворе одного дома на травке сидели по кругу и старые и малые. Мы подошли, встали в сторонке. Старик брал из поленницы кленовую, отпиленную определенной длины чурку и маленьким острым топориком, насаженным на короткое топорище, ударял по чурке семь раз, не больше не меньше, и передавал обрубок с углублением на одной стороне старшему сыну, тот с помощью такого же топорика придавал обрубку форму, отдаленно напоминавшую ложку, второй сын обрабатывал ножом. Так от одного к другому, потом к женщинам и девушкам — шлифовальщицам, лакировщицам и красильщицам передавалось изделие. Замыкал круг мальчик лет десяти, палочку, расщепленную на конце на несколько лучиков, он тыкал в миску со свинцовой краской, наносил на готовую ложку серебряные звездочки и клал ее рядом на доску сохнуть.
Юша записывал весь процесс изготовления, а Катя и я разинув рты смотрели и удивлялись той быстроте и сноровке, как на своеобразном конвейере рождались ложки. Тогда половина жителей нашей страны хлебала щи ложками, изготовленными в Семенове и в ближайших к городу селениях."
Cool stuff, isn't it?
January 3, 2023
Огромный труд Сергея Голицына. Описание его рода, родственников, юности и молодости. Впечатляет обилие бытовых подробностей, образов, всех людей, с которыми встречался за свою долгую жизнь. Жизненный путь в постоянном страхе и в то же время стремление к жизни, молодости и счастью. Удивительно, как описываются все родственники, двоюродные братья, сестры, тети, дяди и тд. Путешествие по Северу России - отдельная история, пожалуй нигде больше не встретишь такого почитания церковной жизни, походы по заброшенным скитам, общение с духовными лицами и описание всей русской старины начала 20 века. Как память услужливо хранила все это в голове, чего уже больше никогда не увидят потомки.
Книга изобилует большим количеством деталей, это важно понимать, то есть это не роман и скорее даже не художественное произведение, а именно исторический документ, где поведаны и переданы в мельчайших подробностях все важные вехи советской власти, все принимаемые жесткие законы 29,31,34,37 гг , огромные стройки 20-30 гг, и как эти события влияли на жизни простого человека: крестьянина, рабочего, людей бывших сословий, на чекистов, военных. Как каждый мог попасть мод молох! «Только бы не меня».
Страшно представить, сколько людей погибло. И как еще остались настоящие люди в России.
Книга изобилует большим количеством деталей, это важно понимать, то есть это не роман и скорее даже не художественное произведение, а именно исторический документ, где поведаны и переданы в мельчайших подробностях все важные вехи советской власти, все принимаемые жесткие законы 29,31,34,37 гг , огромные стройки 20-30 гг, и как эти события влияли на жизни простого человека: крестьянина, рабочего, людей бывших сословий, на чекистов, военных. Как каждый мог попасть мод молох! «Только бы не меня».
Страшно представить, сколько людей погибло. И как еще остались настоящие люди в России.
January 1, 2021
Замечательные мемуары с детальнейшим срезом эпохи и быта. Переживала за автора, за его близких, семью и окружение. Очень жаль, что он не написал вторую часть своей книги, с удовольствием почитала бы даже черновики и наброски.
April 19, 2024
Прочитав эту книгу, я лучше понял, что же происходило в период с 1918 по 1941 годы.
Displaying 1 - 5 of 5 reviews