Типичный образчик "вторичной" литературы, о которой с самого начала говорит сам автор, я и сам такое тоже читать полюбляю: это стыдное наслаждение, вроде подглядывания за великими, конечно. "Теленка" же я читал когда-то в журнальной версии, получил свою долю удовольствия. Сейчас, кажется, пора перечесть - как и "Архипелаг", это вновь актуально: творчество из-под спуда, вопреки репрессиям, конспирация и "write by W.A.S.T.E.", когда литература и книгоиздание быстро становятся трусливыми и незаметно переходят тот рубеж, за которым их продукция уже никому не нужна (примеры в редакции имеются), а уродский интерфейс "взаимодействия" художника и власти возникает вновь. Вот это, к примеру, разумеется, очень созвучно:
"Существовавшая и трубившая литература, её десяток толстых журналов, две литературные газеты, её безчисленные сборники, и отдельные романы, и собрания сочинений, и ежегодные премии, и натужные радиоинсценировки – раз и навсегда были признаны мною ненастоящими, и я не терял времени и не раздражался за ними следить: я заранее знал, что в них не может быть ничего достойного. Не потому, чтобы там не могло зародиться талантов, – наверное, они были там, но там же и гибли."
Так что копаться в "окаменевшем дерьме" клоаки русско-советской литературы сейчас особой охоты у меня нет по-прежнему. "По полю тому ничего вырасти не может" (до сих пор, кстати).
Страницы о "Новом мире" и его кухне - даже в тот период, который единогласно считается "звездным часом" журнала, - отнюдь не героизация издания; поразительно, конечно, удостоверяться, какое это было УГ, рядящееся в либеральную личину и направляемое посредством пустой риторики:
"Мне скажут, что «Новый мир» долгие годы был для читающей российской публики окошком к чистому свету. Да, был. Да, окошком. Но окошком кривым, прорубленным в гнилом срубе и забранным не только цензурной решёткой, но ещё собственным добровольным идеологическим намордником – вроде бутырского армированного мутного стекла…"
Какое всё же говно правило ссср-ом, всё без исключения. Непонятно, из каких глубин наивности или глупости можно было вообще с этой сволочью разговаривать. И по-прежнему непонятно, как писатель, столько лет блюдший чистоту своих имени и помыслов, не сотрудничавший с системой ни в какой малости и не веривший ей ни на грош, так доблестно ломавший систему, проебал чекистскую гниду и в старости с нею лобзался чуть ли в десны.
"Разве настоящий арестант – «тонкий, звонкий и прозрачный», смеет поверить хоть на грош, хоть на минуту – советскому прокурору или советскому президенту?"
Совсем, видать, плох стал, хотя в конце 60х был сутяжник высшей пробы: его беседы с чиновной совецкой сволочью при всей их зряшности, коли не вранье, - образец троллинга очень высокого уровня. А впоследствии и сам скатился к тому, что поначалу так презирал и ненавидел: к "мычанью тоски по смутно вспомненной национальной идее". Но поначалу-то сарказм бил ключом:
"...Добролюбов и КПСС разъяснили, что надо быть привязанным к большой родине (так, чтобы границы любви точно совпадали с границами государственной власти, этим упрощается и армейская служба)".
Видимо, во всем этом должен быть какой-то урок: вот куда выруливает, как он сам его называл, "позорное православно-патриотическое направление". ...Что стало в старости с Натальей, кстати, тоже другой вопрос, мне не понятный: то же целование плюгавого в "крымнаш". Может, с продолжением этой книги станет ясно, пока же (начало 70х) она вполне героиня.
На продолжение, кстати, я очень рассчитываю, потому что покамест отношение автора и его персонажей к условному "Западу" больше всего напоминает какое-то кваканье из тины русской хтонической трясины, тонким слоем прикрытой совецким жидким говном. Даже в то время, когда наш автор "тряс систему", слышалась в нем, помимо надрывных причитаний, еще и эта надроченная "любовь к родине" (и тяга к разметке дат по православному "календарю", не несущему в себе никакого смысла).
...-ей-кляту так и хочется переименовать мемуар в "Ебала жаба гадюку"... кстати, бандитские методы воздействия на Солжа в самом начале 70х только оттачивались, это сейчас они общее место, а тогда были даже трогательными (ну, если не считать новочеркасского укола - эта практика, как видим, изменений не претерпела за полвека, хотя все остальные методы борьбы с диссидой и в 70е выглядели нелепо, потому что их применяли в 30е, а теперь эти идиоты используют их вновь).
Отдельная комедия положений - в истории подписания совком Женевской конвенции в 1973 году _только_ для того, чтобы попытаться остановить печатание работ Солжа на западе (посредством учреждения воровского ВААПа). Но только полные идиоты могли считать, что это поможет; Солженицын же идиотом не был и систему тогда расшатывал знатно; как минимум, ничего не подписывал. Ему мы и должны быть благодарны за то, что россия хотя бы ненадолго стала частью цивилизованого издательского пространства. Он вообще в какой-тотпериод был чуть ли не единственным голосом здравости и разума в охуевшей от лжи и безнаказанности этой лжи стране.
А ключ-камень к нынешним временам, конечно: оккупация Чехословакии в 1968м, когда "стыдно быть советским" (в лагере ему, конечно, не стыдно было). После 68го года, напомню, и журнал "Новый мир" стал тем говном, которое не спасла потом даже "перестройка и гласность" (стоило ли его читать до 68го - другой вопрос, я не могу на него ответить, ибо был мал; помню лишь некоторые официальные заметки, в которых эта фамилия значилась рядом с фамилией Сахарова).
Не без стилистических фо-па: "охватывает скучающее чувство", "_вкусная_ манера изложения", "голубоглазое лицо", "этюды к «Руси уходящая»" (что?) - хотя о порче языка пишет сам:
"...более всех испортили русский язык социалисты в своих неряшливых брошюрах, и особенно – Ленин."
Нелепая поясняющая ссылка: что такое "надир" (зачем? там много разных слов, непонятных крестьянству, они же не объясняются). Несуществующие имена "Вильбор", "Самуэль" ну и прочее по мелочи.