Самые сложные для меня книги - это когда там есть изумительные части, а остальное - ну, остальное не изумляет. И вообще не трогает. И пока кто-то пишет про интимность и лирику, я листаю с недоумением и не понимаю. Возможно, есть и интимность, и лирика, но какое они имеют отношение к блокаде? В общем, первые сто с чем-то страниц я не поняла автора - зачем, для чего, как это все соотносится? Но постмодернизм такой постмодернизм, заумь, всякое такое.
Часть про Шварца и Бианки прекрасна, потому что а) ты видишь их глазами; б)ты видишь их; в)мы наконец добрались до блокады. Я, например, решительно ничего не знала про блокадные записки Бианки, теперь мне и их нужно прочесть. Про Шварца прекрасно, что весь уродливый Ленинград 1930-х гг, медленно сжиравший себя и людей, оказался в этом аду - впрочем, как мудро отмечает Шварц, короли и придворные не пострадали, в Советском Союзе даже ад ранжирован и причесан.
Восхитительна последняя драматическая зарисовка (потому что она как пьеса, а не потому, что она волнительная, как любят уточнять мои ученики) про Тотю и Мотю. Про Грибоедова писали про каплю воды и тогдашнюю Москву, так вот Барскова в нескольких страницах умудрилась отразить осень и зиму 1941-42, и все это без рисовки, без выспренности, очень просто и атмосферно.
Пока я писала, я еще подумала о том, почему мне так не понравилось все остальное. Блокада - это очень физиологично. Мы привыкли, что подвиг - это как краткая вспышка. Блокадный Ленинград не похож на вспышку, он тлеет, он чадит, там нечем дышать, стены в грязи, люди в грязи, нет выхода, но почему-то его нельзя затушить. Автор же пишет о тонких материях, носах, пальцах, о городе, который она знает.Мне кажется, что блокадный Ленинград - это совсем иное пространство, которое не имеет ничего общего с собой, как какое-то наслоение, нарост, срезанный после 1945, и поэтому он не ощущается, не смотрит со страниц. Поэтому пусть будет три звездочки, но вот за последние две главы я головой ручаюсь, что - хорошие.