What do you think?
Notes from Underground
In 1864, just prior to the years in which he wrote his greatest novels — Crime and Punishment, The Idiot, The Possessed and The Brothers Karamazov — Fyodor Dostoyevsky (1821–1881) penned the darkly fascinating Notes from the Underground. Its nameless hero is a profoundly alienated individual in whose brooding self-analysis there is a search for the true and the good in a world of relative values and few absolutes. Moreover, the novel introduces themes — moral, religious, political and social — that dominated Dostoyevsky's later works. Notes from the Underground, then, aside from its own compelling qualities, offers readers an ideal introduction to the creative imagination, profundity and uncanny psychological penetration of one of the most influential novelists of the nineteenth century. Constance Garnett's authoritative translation is reprinted here, with a new introduction.
136 pages, Paperback
First published January 1, 1864
About the author
Fyodor Dostoevsky
3,522 books79.7k followers
Фёдор Михайлович Достоевский
(Russian)
Works, such as the novels Crime and Punishment (1866), The Idiot (1869), and The Brothers Karamazov (1880), of Russian writer Feodor Mikhailovich Dostoyevsky or Dostoevski combine religious mysticism with profound psychological insight.
Very influential writings of Mikhail Mikhailovich Bakhtin included Problems of Dostoyevsky's Works (1929),
Fyodor Mikhailovich Dostoevsky composed short stories, essays, and journals. His literature explores humans in the troubled political, social, and spiritual atmospheres of 19th-century and engages with a variety of philosophies and themes. People most acclaimed his Demons(1872) .
Many literary critics rate him among the greatest authors of world literature and consider multiple books written by him to be highly influential masterpieces. They consider his Notes from Underground of the first existentialist literature. He is also well regarded as a philosopher and theologian.
See also:
Russian → Фёдор Михайлович Достоевский
French → Fédor Dostoïevski
French → Fiodor Dostoïevski
Spanish → Fiódor Dostoyevski
Portuguese → Fiódor Dostoiévski
Works, such as the novels Crime and Punishment (1866), The Idiot (1869), and The Brothers Karamazov (1880), of Russian writer Feodor Mikhailovich Dostoyevsky or Dostoevski combine religious mysticism with profound psychological insight.
Very influential writings of Mikhail Mikhailovich Bakhtin included Problems of Dostoyevsky's Works (1929),
Fyodor Mikhailovich Dostoevsky composed short stories, essays, and journals. His literature explores humans in the troubled political, social, and spiritual atmospheres of 19th-century and engages with a variety of philosophies and themes. People most acclaimed his Demons(1872) .
Many literary critics rate him among the greatest authors of world literature and consider multiple books written by him to be highly influential masterpieces. They consider his Notes from Underground of the first existentialist literature. He is also well regarded as a philosopher and theologian.
See also:
Russian → Фёдор Михайлович Достоевский
French → Fédor Dostoïevski
French → Fiodor Dostoïevski
Spanish → Fiódor Dostoyevski
Portuguese → Fiódor Dostoiévski
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 30 of 83 reviews
February 28, 2023
Рефлексии героя, признающего себя грубым и злым, и получающим удовольствие в том, чтобы кого-то огорчить или мучить. И сразу же он признается, что нет, он не злой и не озлобленный. Он раздираем противоречиями. «Я чувствовал, что они так и кишат во мне, эти противоположные элементы.» Получив крошечное наследство, он тотчас бросил службу (зачем?) и стал жить в своем углу отшельником, и, несмотря на предупреждения о дороговизне, не желал уезжать из Петербурга. И все рефлексировал и рефлексировал. Многие исследователи (начиная с начала 1900-х годов после работ Л.Шестова) находят в этом произведении предтечу экзистенциализма. Кроме того, эта небольшая повесть является своеобразным прологом больших романов Достоевского – «Преступление и наказание» и других. И еще один важный момент, эта повесть вводит понятие «живая жизнь».
В своих рефлексиях герой познает себя и общество, и приходит к выводу, что он и общество презирает, и себя, с одной стороны, считает мыслящим, а с другой, признает себя трусом, слабаком, не способным дать отпор нахальным окружающим. Сторонний наблюдатель даст ему характеристику закомплексованного человека, как заезженную пластинку вертящему в своем сознании травмирующие эпизоды – с офицером, убравшего его с дороги, встречу с бывшими соучениками, после которой он вновь остался покинут и непонят. Этот психотип, очевидно, был близок писателю, поскольку подобные сочетания мысли и внутренней слабости будут встречаться дальше в его творчестве, равно как и образ проститутки с душой и и совестью. Творческая эволюция начинается здесь. Человек из подполья провозглашает право на «хотенье». Но чего же он хочет? Мне кажется, признания обществом, самоутверждения, самопризнания, для этого он пытается самовозвыситься за счет других, но при этом он лишен какого бы то ни было характера или достоинств, поэтому призрачен его путь. Он несчастен, потому что запутался. Он и любить уже не может, ибо любить у него значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Кто же такое вытерпит? Он мучим вопросом, что же лучше: дешевое счастье или возвышенное страдание? Сама постановка вопроса нездорова. Он признает, что «все мы отвыкли от жизни»… «Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей «живой жизни» какое-то омерзение». Но парадоксальным образом, он приходит к выводу, что тем не менее, он живее всех, кто его окружает. «Мы и человеками-то быть тяготимся, - человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные…»
В своих рефлексиях герой познает себя и общество, и приходит к выводу, что он и общество презирает, и себя, с одной стороны, считает мыслящим, а с другой, признает себя трусом, слабаком, не способным дать отпор нахальным окружающим. Сторонний наблюдатель даст ему характеристику закомплексованного человека, как заезженную пластинку вертящему в своем сознании травмирующие эпизоды – с офицером, убравшего его с дороги, встречу с бывшими соучениками, после которой он вновь остался покинут и непонят. Этот психотип, очевидно, был близок писателю, поскольку подобные сочетания мысли и внутренней слабости будут встречаться дальше в его творчестве, равно как и образ проститутки с душой и и совестью. Творческая эволюция начинается здесь. Человек из подполья провозглашает право на «хотенье». Но чего же он хочет? Мне кажется, признания обществом, самоутверждения, самопризнания, для этого он пытается самовозвыситься за счет других, но при этом он лишен какого бы то ни было характера или достоинств, поэтому призрачен его путь. Он несчастен, потому что запутался. Он и любить уже не может, ибо любить у него значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Кто же такое вытерпит? Он мучим вопросом, что же лучше: дешевое счастье или возвышенное страдание? Сама постановка вопроса нездорова. Он признает, что «все мы отвыкли от жизни»… «Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей «живой жизни» какое-то омерзение». Но парадоксальным образом, он приходит к выводу, что тем не менее, он живее всех, кто его окружает. «Мы и человеками-то быть тяготимся, - человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные…»
September 27, 2016
На первый взгляд — или, скорее, на первый взгляд современников Достоевского — герой этого произведения является всего лишь одним из многочисленных представителей целой серии (богатой тонами серости) “маленьких людей” русской литературы. Эта серия была начата Пушкиным и Гоголем*, под сильным влиянием которых Достоевский писал в первом периоде своего творчества, который завершается именно этим произведением. С нашей же точки зрения — читателей уже пост-постмодернизма — человек из подполья оказывается одним из первых персонажей мировой литературы, осознавших себя как персонажей. Первый осознавший себя персонаж был, конечно, Дон Кихот**. Мы знаем, что Достоевский считал “Дон Кихота” “самой грустной из книг” и что Сервантес тоже оказал на него большое влияние.
Но если расширить наш взгляд, чтобы включить в него не только литературу, но и всю науку, занимающуюся человеческой психикой — с её противоречивыми импульсами, — то можно даже сказать, что герой или антигерой Достоевского, из-за своей внутренней неопределённости, из-за своего “сознания,” — один из первых современных людей, несмотря на то что он из чернил и бумаги. Как начинаются “Записки из подполья”? — “Я человек…” — всё так. У этого человека только отрицательные свойства, а значит, их нет вовсе. Он “человек без свойств” на два поколения раньше, чем герой романа с этим заглавием.
Теперь я перечитаю “Мэлон умирает,” а в прошлом году перечитал “Записки из подполья.” В ретроспективе и в сравнении мне кажется, что у (анти)героя Достоевского несколько элементарная внутренняя диалектика, а в самой прозе много устаревших, неуклюжих и излишних оборотов. Но сама эта оценка — претенциозный анахронизм. Можно просто спросить себя, какой автор у какого перенимал, и тогда всё становится на свои места. Достоевский был одним из первых современных исследователей человека. Когда-то Диоген искал человека на площадях Афины, в полдень, с фонарём. Достоевский же, почти один в своей комнате, с открытыми глазами и без каких-либо инструментов, лишь умом, душой и голосом — диктуя жене все свои великие произведения, — искал человека повсюду, даже в подвалах, которые также скрыты в самом человеке, и изучал его без старых шаблонов, без осторожности и добросовестности. Правда, и без стиля, но что же поделать!
*А после Достоевского эта серия продолжилась в произведениях Чехова, Зощенко, Замятина, Горького, Куприна и т.д.
**А в 20-м и 21-м веках их полно.
Но если расширить наш взгляд, чтобы включить в него не только литературу, но и всю науку, занимающуюся человеческой психикой — с её противоречивыми импульсами, — то можно даже сказать, что герой или антигерой Достоевского, из-за своей внутренней неопределённости, из-за своего “сознания,” — один из первых современных людей, несмотря на то что он из чернил и бумаги. Как начинаются “Записки из подполья”? — “Я человек…” — всё так. У этого человека только отрицательные свойства, а значит, их нет вовсе. Он “человек без свойств” на два поколения раньше, чем герой романа с этим заглавием.
Теперь я перечитаю “Мэлон умирает,” а в прошлом году перечитал “Записки из подполья.” В ретроспективе и в сравнении мне кажется, что у (анти)героя Достоевского несколько элементарная внутренняя диалектика, а в самой прозе много устаревших, неуклюжих и излишних оборотов. Но сама эта оценка — претенциозный анахронизм. Можно просто спросить себя, какой автор у какого перенимал, и тогда всё становится на свои места. Достоевский был одним из первых современных исследователей человека. Когда-то Диоген искал человека на площадях Афины, в полдень, с фонарём. Достоевский же, почти один в своей комнате, с открытыми глазами и без каких-либо инструментов, лишь умом, душой и голосом — диктуя жене все свои великие произведения, — искал человека повсюду, даже в подвалах, которые также скрыты в самом человеке, и изучал его без старых шаблонов, без осторожности и добросовестности. Правда, и без стиля, но что же поделать!
*А после Достоевского эта серия продолжилась в произведениях Чехова, Зощенко, Замятина, Горького, Куприна и т.д.
**А в 20-м и 21-м веках их полно.
January 31, 2016
Нет времени читать монументальные труды кудрявых неврастеников? Стыдно доставать томики Сартра и Камю в общественном транспорте? После чтения Кьеркегора врачи диагностировали злокачественную опухоль в районе неокортекса и счёт идёт на часы? Уникальное электронное издание «Записок из подполья» поможет за вечер понять, что значит философия существования! Закажите «Записки из подполья» сейчас и вы получите липкий экзистенциальный ужас и полное ощущение собственной неконсистентности в подарок. «Записки из подполья» — познай всю глубину собственной никчемности всего за 59 рублей!
June 23, 2024
Книга вроде неплохая, но лично мне не зашло. Как бы Достоевский пытался показать глубокий анализ психологического портрета "человека из подполья", но мне тупо тяжело было это читать, слишком затянуто в некоторых моментах.
В целом, книга ахуенная. Один из немногих случаев, когда ГГ был показан редчайшим уебаном, схожесть с которым может вызвать чувство страха. Я бы книгу назвал "исповедь еблана" , но как позже оказывается ГГ, несмотря на понимание собственной жалости и тупости, всё же остаётся тем же человеком, которым был 20 лет назад.
Оценка 3.5/5. Вроде бы норм, но как по мне есть доля вкусовщины.
В целом, книга ахуенная. Один из немногих случаев, когда ГГ был показан редчайшим уебаном, схожесть с которым может вызвать чувство страха. Я бы книгу назвал "исповедь еблана" , но как позже оказывается ГГ, несмотря на понимание собственной жалости и тупости, всё же остаётся тем же человеком, которым был 20 лет назад.
Оценка 3.5/5. Вроде бы норм, но как по мне есть доля вкусовщины.
August 24, 2024
Ох, "Записки из подполья". Из всех книг Достоевского мне хотелось закрыть именно ее. В конце концов все современные гуру селф-хелпа вроде Питерсона любят отсылаться к великому Dostoyevsky как родоначальнику всей современной психологии-философии. Именно Underground Man всплывает чаще остальных, сама книга приличных размеров (в отличие от романов) и структурно скорее напоминает эссе. Так почему же у меня ушло несколько подходов и несколько лет что бы суметь, наконец, прочитать эту, не самую большую, книгу? Почему я каждый раз сдавался спустя пару глав?
В последнюю попытку я поставил себе цель не только разобраться в чем соль, но и почему так тяжко. Я слушал эту книгу под прогулки, и то она заняла у меня больше месяца. Что бы включать ее мне приходилось собираться духом.
Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень.
Начнем с того, что Достоевский отвратительный писатель. Мы еще вернемся к содержанию, но Достоевского сложно воспринимать просто на уровне языка. Язык 19 века сам по себе тяжелый, но Ф.М. тяжелый вдвойне. Вот даже цитата выше. Третье предложение, пятое слово во всем тексте и уже - "непривлекательный". Я тут, конечно, доёбываюсь, но это просто хороший пример, показывающий как Ф.М. пишет намеренно тяжелым языком.
Структурно в книге 2 части. Первая часть это одна большая тирада главного героя в которой Ф.М. вступает в дебаты с Чернышевским. Вторая часть это одна большая тирада главного героя в которой он рассказывает как его буллили одноклассники а он буллил проститутку. Jokes aside, несмотря на скромные по меркам класслита размеры, эта книга больше чем должна быть. Одни и те же мысли и идеи проговариваются раз за разом, в разных формах, иногда подряд. Как читатель я закатываю глаза и думаю "да понял я, понял, можно мы пойдем дальше?". Нельзя. Самое время поговорить о содержании.
Главный парадокс "записок" - книга, полностью состоящия из рефлексии, написана от лица персонажа, полностью этой рефлексии лишенного. Мне знаком этот яд, мне знакомо описываемое персонажем Подполье. Мне незнакомо, как можно дожить до 40, накидать этот дневник и ни разу не остановиться и не отрефлексировать свое положение. Может быть до 19 века не дошла мода на осознанность, но все же удивительно видеть полное ее отсутствие.
И я до сих пор не понял было ли это намеренно. За всеми разглагольствованиями о поганых социалистах сложно увидеть больше одной грани подпольного человека. Как я должен к нему относиться? Я начал с симпатии, к третьей главе он меня заебал.
Здесь мне уже хочется закончить этот текст, но параллельно мне очень хочется покрыть еще одну часть - настолько она прекрасна. Пропустим кусок в котором главный герой напивается и его буллят знакомые и сразу перейдем к Лизе. Лиза - самый интересный и приятный персонаж во всей этой истории, даром что она говорит 3 слова. Интеракция Underground Man с Лизой обещала быть самой интересной частью книги. Но она оказалась буквальным воплощением того мема где мужик затирает скучающей девушке в клубе какую то дичь. Встретив живую женщину, наш персонаж потерял все свое дерьмо сразу и выдал ей 2 главы монолога. Как он меня достал к этому моменту.
В "записках" есть хорошие моменты, есть хорошие цитаты. Но их сложно разглядеть за толстым слоем пустословия.
P.S. я понимаю, как претенциозно втыкать всякие англицизмы, но нужна же хоть какая то отдушина после этого труда века.
P.P.S. две звезды за то, что есть о чем подумать
В последнюю попытку я поставил себе цель не только разобраться в чем соль, но и почему так тяжко. Я слушал эту книгу под прогулки, и то она заняла у меня больше месяца. Что бы включать ее мне приходилось собираться духом.
Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень.
Начнем с того, что Достоевский отвратительный писатель. Мы еще вернемся к содержанию, но Достоевского сложно воспринимать просто на уровне языка. Язык 19 века сам по себе тяжелый, но Ф.М. тяжелый вдвойне. Вот даже цитата выше. Третье предложение, пятое слово во всем тексте и уже - "непривлекательный". Я тут, конечно, доёбываюсь, но это просто хороший пример, показывающий как Ф.М. пишет намеренно тяжелым языком.
Структурно в книге 2 части. Первая часть это одна большая тирада главного героя в которой Ф.М. вступает в дебаты с Чернышевским. Вторая часть это одна большая тирада главного героя в которой он рассказывает как его буллили одноклассники а он буллил проститутку. Jokes aside, несмотря на скромные по меркам класслита размеры, эта книга больше чем должна быть. Одни и те же мысли и идеи проговариваются раз за разом, в разных формах, иногда подряд. Как читатель я закатываю глаза и думаю "да понял я, понял, можно мы пойдем дальше?". Нельзя. Самое время поговорить о содержании.
Главный парадокс "записок" - книга, полностью состоящия из рефлексии, написана от лица персонажа, полностью этой рефлексии лишенного. Мне знаком этот яд, мне знакомо описываемое персонажем Подполье. Мне незнакомо, как можно дожить до 40, накидать этот дневник и ни разу не остановиться и не отрефлексировать свое положение. Может быть до 19 века не дошла мода на осознанность, но все же удивительно видеть полное ее отсутствие.
И я до сих пор не понял было ли это намеренно. За всеми разглагольствованиями о поганых социалистах сложно увидеть больше одной грани подпольного человека. Как я должен к нему относиться? Я начал с симпатии, к третьей главе он меня заебал.
Здесь мне уже хочется закончить этот текст, но параллельно мне очень хочется покрыть еще одну часть - настолько она прекрасна. Пропустим кусок в котором главный герой напивается и его буллят знакомые и сразу перейдем к Лизе. Лиза - самый интересный и приятный персонаж во всей этой истории, даром что она говорит 3 слова. Интеракция Underground Man с Лизой обещала быть самой интересной частью книги. Но она оказалась буквальным воплощением того мема где мужик затирает скучающей девушке в клубе какую то дичь. Встретив живую женщину, наш персонаж потерял все свое дерьмо сразу и выдал ей 2 главы монолога. Как он меня достал к этому моменту.
В "записках" есть хорошие моменты, есть хорошие цитаты. Но их сложно разглядеть за толстым слоем пустословия.
P.S. я понимаю, как претенциозно втыкать всякие англицизмы, но нужна же хоть какая то отдушина после этого труда века.
P.P.S. две звезды за то, что есть о чем подумать
September 6, 2012
Невероятно, это невероятно сильнейшее произведение человечества!!!
Сладострастье превосходством и неизбежность в несчастье и жалости к себе же...
Парадоксально, но это единственное от чего человек может одновременно получать удовольствие от того, что мучает себя и других одновременно вместе с тем, что может осознавать свою ничтожность и бессмысленность вообще...
В этой краткой работе Достоевский очень доступно и понятно открыл читателю, те потайные комнаты, которые есть у каждого и о которых знают все, но тем не менее не решаются заглянуть во внутрь...
Сладострастье превосходством и неизбежность в несчастье и жалости к себе же...
Парадоксально, но это единственное от чего человек может одновременно получать удовольствие от того, что мучает себя и других одновременно вместе с тем, что может осознавать свою ничтожность и бессмысленность вообще...
В этой краткой работе Достоевский очень доступно и понятно открыл читателю, те потайные комнаты, которые есть у каждого и о которых знают все, но тем не менее не решаются заглянуть во внутрь...
October 6, 2020
Очень тяжёлая, обнажающая самые грязные уголки человеческой души книга!!!!! Настоящий мрачный, депрессивный Fyodor Dostoyevsky!
August 31, 2026
«И все это от самой пустейшей причины, об которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея). Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, – вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо – одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела»
«Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить»
«Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить»
March 4, 2025
I can't read this at all. I lose the meaning of his one 1!!! single sentence while trying to complete reading it. There's nothing in this book that will let me cling to it and read it till the end. Only makes me feel repulsed. And the style? Oh my god, just not for me. Преступление и наказание хорошо читалось, а вот это вот, ну я не знаю... Какая-то каша из мыслей которые между собой особой связи и не имеют. Какой-то монолог обиженного на жизнь человека, который пытается рассудить вещи объективно? Да, это в какой-то степени реалистично (in 21st century) и мысли героя имеют смысл, но негатив в narration ужасно отталкивает. Теперь знаю, что вообще не могу его читать. Может лет через 10 только.
April 4, 2019
Уншиж эхлээд жигшсэн, уур ч хүрэх шиг, гутармаар ч юм шиг болж, уншмаар үгүй хаячихмаар санагдсан (Bel Ami-ийг уншихад бас ийм хар, хүнд мэдрэмж төрж байсан санагдана).
Гол дүр бол өөртөө итгэлгүй, арчаагүй, нийгмээс өөрийгөө тусгаарласан, зожиг дээрээ нэрэлхүү, бас тэгж байгаад өөрөөсөө дор гэж үзвэл дээрэлхүү..
Яг үнэндээ хүн бүрт энэ номын гол дүрийнх шиг зан төрх оршиж байдаг шүү дээ. Нөхцөл байдал, бие биетэйгээ харилцах хандлагаас хамаараад энэхүү дүр төрх илрэн гарна. Тэгэхлээр өөрийгөө бас өрөөлийг ийм байдалд хүргэж байна уу гэдгийг ухаарч, харилцаа хандлага дээрээ анхаархыг сануулсан ном санагдлаа.
Унших хэрэгтэй
Гол дүр бол өөртөө итгэлгүй, арчаагүй, нийгмээс өөрийгөө тусгаарласан, зожиг дээрээ нэрэлхүү, бас тэгж байгаад өөрөөсөө дор гэж үзвэл дээрэлхүү..
Яг үнэндээ хүн бүрт энэ номын гол дүрийнх шиг зан төрх оршиж байдаг шүү дээ. Нөхцөл байдал, бие биетэйгээ харилцах хандлагаас хамаараад энэхүү дүр төрх илрэн гарна. Тэгэхлээр өөрийгөө бас өрөөлийг ийм байдалд хүргэж байна уу гэдгийг ухаарч, харилцаа хандлага дээрээ анхаархыг сануулсан ном санагдлаа.
Унших хэрэгтэй
June 17, 2025
Наверное под настроение не попало. Еще больше книга угнетала..немного сумбур.
This entire review has been hidden because of spoilers.
February 7, 2026
Предтеча экзистенциальных шедевров 19-20 веков .Это было до боли узнаваемо,мерзко, великолепно....
May 6, 2026
4.5
Самый отьявленный подлец может быть совершенно и даже возвышенно честен в душе, в то же время нисколько не переставая быть подлецом.
Unbearable read, loved it.
Самый отьявленный подлец может быть совершенно и даже возвышенно честен в душе, в то же время нисколько не переставая быть подлецом.
Unbearable read, loved it.
August 23, 2025
чувствую себя главным героем..
оставлю тут для себя, цитаты.
А впрочем: о чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе. Ну так и я буду говорить о себе.
Мне теперь сорок лет, а ведь сорок лет — это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно!
Да-с, умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу ограниченным.
Клянусь вам, господа, что слишком сознавать — это болезнь, настоящая, полная болезнь.
Но главная черта была в том, что все это как будто не случайно во мне было, а как будто ему и следовало так быть. Как будто это было мое самое нормальное состояние, а отнюдь не болезнь и не порча, так что, наконец, у меня и охота прошла бороться с этой порчей.
Кончилось тем, что я чуть не поверил (а может, и в самом деле поверил), что это, пожалуй, и есть нормальное мое состояние. А сперва-то, вначале-то, сколько я муки вытерпел в этой борьбе!
Я вам объясню: наслаждение было тут именно от слишком яркого сознания своего унижения; оттого, что уж сам чувствуешь, что до последней стены дошел; что и скверно это, но что и нельзя тому иначе быть; что уж нет тебе выхода, что уж никогда не сделаешься другим
человеком; что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб переделаться во что-нибудь другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться; а захотел бы, так и тут бы ничего не сделал, потому что на самом-то деле и переделываться-то, может быть, не во что.
Я говорю серьезно: наверно, я бы сумел отыскать и тут своего рода наслаждение, разумеется, наслаждение отчаяния, но в отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего положения.
Я такому человеку до крайней желчи завидую. Он глуп, я в этом с вами не спорю, но, может быть, нормальный человек и должен быть глуп, почему вы знаете? Может быть, это даже очень красиво.
Ну так вот в этих-то всех сознаниях и позорах и заключается сладострастие. «Дескать, я вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький человек, шенапан.{7} Ну так пусть же! Я очень рад, что вы меня раскусили. Вам скверно слушать мои подленькие стоны? Ну так пусть скверно; вот я вам сейчас еще скверней руладу сделаю…»
Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя уважать?
Ну разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать себя человеку, который даже в самом чувстве собственного унижения посягнул отыскать наслаждение?
спросите, для чего я так сам себя коверкал и мучил? Ответ: затем, что скучно уж очень было сложа руки сидеть; вот и пускался на выверты. Право, так. Замечайте получше сами за собой, господа, тогда и поймете, что это так. Сам себе приключения выдумывал и жизнь сочинял, чтоб хоть как-нибудь да пожить.
Сколько раз мне случалось — ну, хоть, например, обижаться, так, не из-за чего, нарочно; и ведь сам знаешь, бывало, что не из-за чего обиделся, напустил на себя, но до того себя доведешь, что под конец, право, и в самом деле обидишься
Повторяю, усиленно повторяю: все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограничены.
Вспомните: давеча вот я говорил о мщении. (Вы, верно, не вникли). Сказано: человек мстит, потому что находит в этом справедливость. Значит, он первоначальную причину нашел, основание нашел, а именно: справедливость. Стало быть, он со всех сторон успокоен, а следственно, и отмщает спокойно и успешно, будучи убежден, что делает честное и справедливое дело. А ведь я справедливости тут не вижу, добродетели тоже никакой не нахожу, а следственно, если стану мстить, то разве только из злости.
О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро?
Что же делать с миллионами фактов, свидетельствующих о том, как люди зазнамо, то есть вполне понимая свои настоящие выгоды, отставляли их на второй план и бросались на другую дорогу, на риск, на авось, никем и ничем не принуждаемые к тому, а как будто именно только не желая указанной дороги, и упрямо, своевольно пробивали другую, трудную, нелепую, отыскивая ее чуть не в потемках. Ведь, значит, им действительно это упрямство и своеволие было приятнее всякой выгоды…
Мало того: с волнением и страстью будет говорить вам о настоящих, нормальных человеческих интересах; с насмешкой укорит близоруких глупцов, не понимающих ни своих выгод, ни настоящего значения добродетели; и — ровно через четверть часа, без всякого внезапного, постороннего повода, а именно по чему-то такому внутреннему, что сильнее всех его интересов, — выкинет совершенно другое колено, то есть явно пойдет против того, об чем сам говорил: и против законов рассудка, и против собственной выгоды, ну, одним словом, против всего…
То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех законов пойти, то есть против рассудка, чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.
ну хоть утверждать, например, вслед за Боклем, что от цивилизации человек смягчается,{10} следственно, становится менее кровожаден и менее способен к войне. По логике-то, кажется у него и так выходит. Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику. Потому и беру этот пример, что это слишком яркий пример. Да оглянитесь кругом: кровь рекою льется, да еще развеселым таким образом, точно шампанское. Вот вам все наше девятнадцатое столетие, в котором жил и Бокль. Вот вам Наполеон — и великий, и теперешний.{11} Вот вам Северная Америка{12} — вековечный союз. Вот вам, наконец, карикатурный Шлезвиг-Гольштейн…{13}
И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация выработывает в человеке только многосторонность ощущений и… решительно ничего больше.
И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела. Ну и хотенье ведь черт знает…
Ведь в самом деле, ну, если вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким именно законам происходят, как именно распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и проч., и проч., то есть настоящую математическую формулу, — так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке?
Мало того: тотчас же обратится он из человека в органный штифтик или вроде того; потому, что же такое человек без желаний, без воли и без хотений, как не штифтик в органном вале? Как вы думаете?
Ведь я, например, совершенно естественно хочу жить для того, чтоб удовлетворить всей моей способности жить, а не для того, чтоб удовлетворить одной только моей рассудочной способности, то есть какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить.
Но повторяю вам в сотый раз, есть один только случай, только один, когда человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже
вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного.
Ведь это глупейшее, ведь это свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях.
Но хотенье очень часто и даже большею частию совершенно и упрямо разногласит с рассудком и… и… и знаете ли, что и это полезно и даже иногда очень похвально?
А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность.
самое лучшее определение человека — это: существо на двух ногах и неблагодарное.
И даже вот какая тут штука поминутно встречается: постоянно ведь являются в жизни такие благонравные и благоразумные люди, такие мудрецы и любители рода человеческого, которые именно задают себе целью всю жизнь вести себя как можно благонравнее и благоразумнее, так сказать, светить собой ближним, собственно для того, чтоб доказать им, что действительно можно на свете прожить и благонравно, и благоразумно. И что ж?
Известно, многие из этих любителей, рано ли, поздно ли, под конец жизни изменяли себе, произведя какой-нибудь анекдот, иногда даже из самых неприличнейших.
Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую цель.
И кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти.
Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить. Вот видите ли: если вместо дворца будет курятник и пойдет дождь, я, может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочиться, но все-таки курятника не приму за дворец из благодарности, что он меня от дождя сохранил. Вы смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае курятник и хоромы — все равно. Да, — отвечаю я, — если б надо было жить только для того, чтоб не замочиться.
А покамест я уж не приму курятника за дворец.
Пусть даже так будет, что хрустальное здание есть пуф, что по законам природы его и не полагается и что я выдумал его только вследствие моей собственной глупости, вследствие некоторых старинных, нерациональных привычек нашего поколения.
Но какое мне дело, что его не полагается. Не все ли равно, если он существует в моих желаниях, или, лучше сказать, существует, пока существуют мои желания?
Я не приму за венец желаний моих — капитальный дом, с квартирами для бедных жильцов по контракту на тысячу лет и на всякий случай с зубным врачом Вагенгеймом на вывеске.
Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя все-таки не перестану ему завидовать. Нет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!)
Вы хвалитесь сознанием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного, правильного сознания не будет.
И сколько в вас назойливости, как вы напрашиваетесь, как вы кривляетесь! Ложь, ложь и ложь!
Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится.
То есть даже так: чем более он порядочный человек, тем более у него их и есть.
Гейне утверждает, что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам об себе наверно налжет.
Кроме того: может быть, я от записывания действительно получу облегчение. Вот нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание. Припомнилось оно мне ясно еще на днях и с тех пор осталось со мною, как досадный музыкальный мотив, который не хочет отвязаться. А между тем надобно от него отвязаться. Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Я почему-то верю, что если я его запишу, то оно и отвяжется. Отчего ж не испробовать?
Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая.
Я ни с кем не водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол.
Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение
Всех наших канцелярских я, разумеется, ненавидел, с первого до последнего, и всех презирал, а вместе с тем как будто их и боялся
Случалось, что я вдруг даже ставил их выше себя. то презираю, то ставлю выше себя.
Но, презирая ли, ставя ли выше, я чуть не перед каждым встречным опускал глаза.
Я даже опыты делал: стерплю ли я взгляд вот хоть такого-то на себе, и всегда опускал я первый.
Я был болезненно развит, как и следует быть развитым человеку нашего времени. Они же все были тупы и один на другого похожи как бараны в стаде.
Всякий порядочный человек нашего времени есть и должен быть трус и раб. Это нормальное его состояние.
Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня никто не похож и я ни на кого не похож. «Я-то один, а они-то все», — думал я и — задумывался.
Свойства нашего романтика — это всё понимать, все видеть и видеть часто несравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши умы;
У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель.
Хотелось заглушить внешними ощущениями все беспрерывно внутри меня накипавшее.
Порывы бывали истерические, со слезами и конвульсиями.
Я шмыгал, как вьюн, самым некрасивым образом, между прохожими, уступая беспрерывно дорогу то генералам, то кавалергардским и гусарским офицерам, то барыням; я чувствовал в эти минуты конвульсивные боли в сердце и жар в спине при одном представлении о мизере{29} моего костюма, о мизере и пошлости моей шмыгающей фигурки.
То есть я там вовсе не гулял, а испытывал бесчисленные мучения, унижения и разлития желчи; но того-то мне, верно, и надобно было.
Это была мука-мученская, беспрерывное невыносимое унижение от мысли, переходившей в беспрерывное и непосредственное ощущение того, что я муха, перед всем этим светом, гадкая, непотребная муха, — всех умнее, всех развитее, всех благороднее, — это уж само собою, — но беспрерывно всем уступающая муха, всеми униженная и всеми оскорбленная.
То-то и есть, что я слепо верил тогда, что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстоятельством все это вдруг раздвинется, расширится; вдруг представится горизонт соответственной деятельности, благотворной, прекрасной и, главное, совсем готовой (какой именно — я никогда не знал, но главное, — совсем готовой), и вот я выступлю вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке.
Второстепенной роли я и понять не мог и вот именно потому-то в действительности очень спокойно занимал последнюю.
Либо герой, либо грязь, средины не было. Это-то меня и сгубило, потому что в грязи я утешал себя тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь: обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок, чтоб совсем загрязниться, следственно, можно грязниться.
человек только свое горе любит считать, а счастья своего не считает
Все-то я преувеличиваю, тем и хромаю
Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками.
Оставьте нас одних, без книжки, и мы тотчас запутаемся, потеряемся, — не будем знать, куда примкнуть, чего придержаться; что любить и что ненавидеть, что уважать и что презирать.
Мы — инструменты, одаренные способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют
All Excerpts From
Федор Михайлович Достоевский.
“Записки из подполья.” ©
оставлю тут для себя, цитаты.
А впрочем: о чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе. Ну так и я буду говорить о себе.
Мне теперь сорок лет, а ведь сорок лет — это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно!
Да-с, умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу ограниченным.
Клянусь вам, господа, что слишком сознавать — это болезнь, настоящая, полная болезнь.
Но главная черта была в том, что все это как будто не случайно во мне было, а как будто ему и следовало так быть. Как будто это было мое самое нормальное состояние, а отнюдь не болезнь и не порча, так что, наконец, у меня и охота прошла бороться с этой порчей.
Кончилось тем, что я чуть не поверил (а может, и в самом деле поверил), что это, пожалуй, и есть нормальное мое состояние. А сперва-то, вначале-то, сколько я муки вытерпел в этой борьбе!
Я вам объясню: наслаждение было тут именно от слишком яркого сознания своего унижения; оттого, что уж сам чувствуешь, что до последней стены дошел; что и скверно это, но что и нельзя тому иначе быть; что уж нет тебе выхода, что уж никогда не сделаешься другим
человеком; что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб переделаться во что-нибудь другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться; а захотел бы, так и тут бы ничего не сделал, потому что на самом-то деле и переделываться-то, может быть, не во что.
Я говорю серьезно: наверно, я бы сумел отыскать и тут своего рода наслаждение, разумеется, наслаждение отчаяния, но в отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего положения.
Я такому человеку до крайней желчи завидую. Он глуп, я в этом с вами не спорю, но, может быть, нормальный человек и должен быть глуп, почему вы знаете? Может быть, это даже очень красиво.
Ну так вот в этих-то всех сознаниях и позорах и заключается сладострастие. «Дескать, я вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький человек, шенапан.{7} Ну так пусть же! Я очень рад, что вы меня раскусили. Вам скверно слушать мои подленькие стоны? Ну так пусть скверно; вот я вам сейчас еще скверней руладу сделаю…»
Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя уважать?
Ну разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать себя человеку, который даже в самом чувстве собственного унижения посягнул отыскать наслаждение?
спросите, для чего я так сам себя коверкал и мучил? Ответ: затем, что скучно уж очень было сложа руки сидеть; вот и пускался на выверты. Право, так. Замечайте получше сами за собой, господа, тогда и поймете, что это так. Сам себе приключения выдумывал и жизнь сочинял, чтоб хоть как-нибудь да пожить.
Сколько раз мне случалось — ну, хоть, например, обижаться, так, не из-за чего, нарочно; и ведь сам знаешь, бывало, что не из-за чего обиделся, напустил на себя, но до того себя доведешь, что под конец, право, и в самом деле обидишься
Повторяю, усиленно повторяю: все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограничены.
Вспомните: давеча вот я говорил о мщении. (Вы, верно, не вникли). Сказано: человек мстит, потому что находит в этом справедливость. Значит, он первоначальную причину нашел, основание нашел, а именно: справедливость. Стало быть, он со всех сторон успокоен, а следственно, и отмщает спокойно и успешно, будучи убежден, что делает честное и справедливое дело. А ведь я справедливости тут не вижу, добродетели тоже никакой не нахожу, а следственно, если стану мстить, то разве только из злости.
О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро?
Что же делать с миллионами фактов, свидетельствующих о том, как люди зазнамо, то есть вполне понимая свои настоящие выгоды, отставляли их на второй план и бросались на другую дорогу, на риск, на авось, никем и ничем не принуждаемые к тому, а как будто именно только не желая указанной дороги, и упрямо, своевольно пробивали другую, трудную, нелепую, отыскивая ее чуть не в потемках. Ведь, значит, им действительно это упрямство и своеволие было приятнее всякой выгоды…
Мало того: с волнением и страстью будет говорить вам о настоящих, нормальных человеческих интересах; с насмешкой укорит близоруких глупцов, не понимающих ни своих выгод, ни настоящего значения добродетели; и — ровно через четверть часа, без всякого внезапного, постороннего повода, а именно по чему-то такому внутреннему, что сильнее всех его интересов, — выкинет совершенно другое колено, то есть явно пойдет против того, об чем сам говорил: и против законов рассудка, и против собственной выгоды, ну, одним словом, против всего…
То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех законов пойти, то есть против рассудка, чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.
ну хоть утверждать, например, вслед за Боклем, что от цивилизации человек смягчается,{10} следственно, становится менее кровожаден и менее способен к войне. По логике-то, кажется у него и так выходит. Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику. Потому и беру этот пример, что это слишком яркий пример. Да оглянитесь кругом: кровь рекою льется, да еще развеселым таким образом, точно шампанское. Вот вам все наше девятнадцатое столетие, в котором жил и Бокль. Вот вам Наполеон — и великий, и теперешний.{11} Вот вам Северная Америка{12} — вековечный союз. Вот вам, наконец, карикатурный Шлезвиг-Гольштейн…{13}
И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация выработывает в человеке только многосторонность ощущений и… решительно ничего больше.
И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела. Ну и хотенье ведь черт знает…
Ведь в самом деле, ну, если вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким именно законам происходят, как именно распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и проч., и проч., то есть настоящую математическую формулу, — так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке?
Мало того: тотчас же обратится он из человека в органный штифтик или вроде того; потому, что же такое человек без желаний, без воли и без хотений, как не штифтик в органном вале? Как вы думаете?
Ведь я, например, совершенно естественно хочу жить для того, чтоб удовлетворить всей моей способности жить, а не для того, чтоб удовлетворить одной только моей рассудочной способности, то есть какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить.
Но повторяю вам в сотый раз, есть один только случай, только один, когда человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже
вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного.
Ведь это глупейшее, ведь это свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях.
Но хотенье очень часто и даже большею частию совершенно и упрямо разногласит с рассудком и… и… и знаете ли, что и это полезно и даже иногда очень похвально?
А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность.
самое лучшее определение человека — это: существо на двух ногах и неблагодарное.
И даже вот какая тут штука поминутно встречается: постоянно ведь являются в жизни такие благонравные и благоразумные люди, такие мудрецы и любители рода человеческого, которые именно задают себе целью всю жизнь вести себя как можно благонравнее и благоразумнее, так сказать, светить собой ближним, собственно для того, чтоб доказать им, что действительно можно на свете прожить и благонравно, и благоразумно. И что ж?
Известно, многие из этих любителей, рано ли, поздно ли, под конец жизни изменяли себе, произведя какой-нибудь анекдот, иногда даже из самых неприличнейших.
Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую цель.
И кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти.
Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить. Вот видите ли: если вместо дворца будет курятник и пойдет дождь, я, может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочиться, но все-таки курятника не приму за дворец из благодарности, что он меня от дождя сохранил. Вы смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае курятник и хоромы — все равно. Да, — отвечаю я, — если б надо было жить только для того, чтоб не замочиться.
А покамест я уж не приму курятника за дворец.
Пусть даже так будет, что хрустальное здание есть пуф, что по законам природы его и не полагается и что я выдумал его только вследствие моей собственной глупости, вследствие некоторых старинных, нерациональных привычек нашего поколения.
Но какое мне дело, что его не полагается. Не все ли равно, если он существует в моих желаниях, или, лучше сказать, существует, пока существуют мои желания?
Я не приму за венец желаний моих — капитальный дом, с квартирами для бедных жильцов по контракту на тысячу лет и на всякий случай с зубным врачом Вагенгеймом на вывеске.
Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя все-таки не перестану ему завидовать. Нет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!)
Вы хвалитесь сознанием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного, правильного сознания не будет.
И сколько в вас назойливости, как вы напрашиваетесь, как вы кривляетесь! Ложь, ложь и ложь!
Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится.
То есть даже так: чем более он порядочный человек, тем более у него их и есть.
Гейне утверждает, что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам об себе наверно налжет.
Кроме того: может быть, я от записывания действительно получу облегчение. Вот нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание. Припомнилось оно мне ясно еще на днях и с тех пор осталось со мною, как досадный музыкальный мотив, который не хочет отвязаться. А между тем надобно от него отвязаться. Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Я почему-то верю, что если я его запишу, то оно и отвяжется. Отчего ж не испробовать?
Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая.
Я ни с кем не водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол.
Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение
Всех наших канцелярских я, разумеется, ненавидел, с первого до последнего, и всех презирал, а вместе с тем как будто их и боялся
Случалось, что я вдруг даже ставил их выше себя. то презираю, то ставлю выше себя.
Но, презирая ли, ставя ли выше, я чуть не перед каждым встречным опускал глаза.
Я даже опыты делал: стерплю ли я взгляд вот хоть такого-то на себе, и всегда опускал я первый.
Я был болезненно развит, как и следует быть развитым человеку нашего времени. Они же все были тупы и один на другого похожи как бараны в стаде.
Всякий порядочный человек нашего времени есть и должен быть трус и раб. Это нормальное его состояние.
Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня никто не похож и я ни на кого не похож. «Я-то один, а они-то все», — думал я и — задумывался.
Свойства нашего романтика — это всё понимать, все видеть и видеть часто несравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши умы;
У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель.
Хотелось заглушить внешними ощущениями все беспрерывно внутри меня накипавшее.
Порывы бывали истерические, со слезами и конвульсиями.
Я шмыгал, как вьюн, самым некрасивым образом, между прохожими, уступая беспрерывно дорогу то генералам, то кавалергардским и гусарским офицерам, то барыням; я чувствовал в эти минуты конвульсивные боли в сердце и жар в спине при одном представлении о мизере{29} моего костюма, о мизере и пошлости моей шмыгающей фигурки.
То есть я там вовсе не гулял, а испытывал бесчисленные мучения, унижения и разлития желчи; но того-то мне, верно, и надобно было.
Это была мука-мученская, беспрерывное невыносимое унижение от мысли, переходившей в беспрерывное и непосредственное ощущение того, что я муха, перед всем этим светом, гадкая, непотребная муха, — всех умнее, всех развитее, всех благороднее, — это уж само собою, — но беспрерывно всем уступающая муха, всеми униженная и всеми оскорбленная.
То-то и есть, что я слепо верил тогда, что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстоятельством все это вдруг раздвинется, расширится; вдруг представится горизонт соответственной деятельности, благотворной, прекрасной и, главное, совсем готовой (какой именно — я никогда не знал, но главное, — совсем готовой), и вот я выступлю вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке.
Второстепенной роли я и понять не мог и вот именно потому-то в действительности очень спокойно занимал последнюю.
Либо герой, либо грязь, средины не было. Это-то меня и сгубило, потому что в грязи я утешал себя тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь: обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок, чтоб совсем загрязниться, следственно, можно грязниться.
человек только свое горе любит считать, а счастья своего не считает
Все-то я преувеличиваю, тем и хромаю
Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками.
Оставьте нас одних, без книжки, и мы тотчас запутаемся, потеряемся, — не будем знать, куда примкнуть, чего придержаться; что любить и что ненавидеть, что уважать и что презирать.
Мы — инструменты, одаренные способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют
All Excerpts From
Федор Михайлович Достоевский.
“Записки из подполья.” ©
This entire review has been hidden because of spoilers.
August 15, 2011
Глаза у неё были светло-карие, прекрасные глаза, живые, умевшие отразить в себе и любовь, и угрюмую ненависть.
с. 154
Но... но ведь рассуждениями ничего не объяснишь, а следственно, и рассуждать нечего.
с. 176
Я знаю, мне скажут, что это невероятно, - невероятно быть таким злым,
глупым, как я; пожалуй, еще прибавят, невероятно было не полюбить ее или по крайней мере не оценить этой любви. Отчего же невероятно? Во-первых, я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня - значилотиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве
над ним тиранствовать. Я и в мечтах своих подпольных иначе и не представлял себе любви, как борьбою, начинал ее всегда с ненависти и кончал нравственным покорением, а потом уж и представить себе не мог, что делать с покоренным предметом. Да и что тут невероятного, когда я уж до того успел растлить себя нравственно, до того от "живой жизни" отвык, что давеча вздумал попрекать стыдить ее тем, что она пришла ко мне "жалкие слова" слушать; а и не догадался сам, что она пришла вовсе не для того, чтоб жалкие слова слушать, а чтоб любить меня, потому что для женщины в любви-то и заключается все воскресение, все спасение от какой бы то ни было гибели и все возрождение, да иначе и проявиться не может, как в этом. Впрочем, я не очень уж так ее ненавидел, когда бегал по комнате и в щелочку заглядывал за ширмы. Мне только невыносимо тяжело было, что она здесь. Я хотел, чтоб она исчезла. "Спокойствия" я желал, остаться один в подполье желал. "Живая жизнь" с непривычки придавила меня до того, что даже дышать стало трудно.
с. 177
А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше — дешёвое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?
с. 180
Нам же будет хуже, если наши блажные просьбы исполнят. Ну, попробуйте,
ну, дайте нам, например, побольше самостоятельности, развяжите любому из нас руки, расширьте круг деятельности, ослабьте опеку, и мы... да уверяю же вас: мы тотчас же попросимся опять обратно в опеку.
с. 181
с. 154
Но... но ведь рассуждениями ничего не объяснишь, а следственно, и рассуждать нечего.
с. 176
Я знаю, мне скажут, что это невероятно, - невероятно быть таким злым,
глупым, как я; пожалуй, еще прибавят, невероятно было не полюбить ее или по крайней мере не оценить этой любви. Отчего же невероятно? Во-первых, я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня - значилотиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве
над ним тиранствовать. Я и в мечтах своих подпольных иначе и не представлял себе любви, как борьбою, начинал ее всегда с ненависти и кончал нравственным покорением, а потом уж и представить себе не мог, что делать с покоренным предметом. Да и что тут невероятного, когда я уж до того успел растлить себя нравственно, до того от "живой жизни" отвык, что давеча вздумал попрекать стыдить ее тем, что она пришла ко мне "жалкие слова" слушать; а и не догадался сам, что она пришла вовсе не для того, чтоб жалкие слова слушать, а чтоб любить меня, потому что для женщины в любви-то и заключается все воскресение, все спасение от какой бы то ни было гибели и все возрождение, да иначе и проявиться не может, как в этом. Впрочем, я не очень уж так ее ненавидел, когда бегал по комнате и в щелочку заглядывал за ширмы. Мне только невыносимо тяжело было, что она здесь. Я хотел, чтоб она исчезла. "Спокойствия" я желал, остаться один в подполье желал. "Живая жизнь" с непривычки придавила меня до того, что даже дышать стало трудно.
с. 177
А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше — дешёвое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?
с. 180
Нам же будет хуже, если наши блажные просьбы исполнят. Ну, попробуйте,
ну, дайте нам, например, побольше самостоятельности, развяжите любому из нас руки, расширьте круг деятельности, ослабьте опеку, и мы... да уверяю же вас: мы тотчас же попросимся опять обратно в опеку.
с. 181
January 10, 2022
Похоже что я постепенно становлюсь любителем Достоевского. Я всегда видел литературу как метод, который позволяет исследовать жизнь под тем особым углом зрения, который недоступен стандартным наукам. В творчестве Достоевского присутствует попытка уйти в глубь человеческих эмоций, настроений и действий. Разобраться в механизме, который мы называем человек и его жизнь.
В Записках из подполья, Ф. Д. решает почти полностью забыть о сюжете и погружается в литературно-научное исследование жизни обычного служащего, добавляя несколько истории в качестве примеров к свои абстрактным размышлениям. Его герой вырисовывается как не очень приятный тип, в основном потому что он пытается быть честным с самим собой и называть вещи своими неблагозвучными именами. Мне он не нравится. Но в то же время я бы предпочёл иметь дело с таким вот подлецом, но настоящим, без притворных улыбчивых масок надеваемых нами для взаимодействия с внешним миром.
Записки также раскрывают в более полной мере несколько типичных героев из других романов Достоевского. Особенно много характеров из записок вплетены в историю о Раскольникове. И возможно других произведениях, которые меня ожидают. Я в предвкушении.
В Записках из подполья, Ф. Д. решает почти полностью забыть о сюжете и погружается в литературно-научное исследование жизни обычного служащего, добавляя несколько истории в качестве примеров к свои абстрактным размышлениям. Его герой вырисовывается как не очень приятный тип, в основном потому что он пытается быть честным с самим собой и называть вещи своими неблагозвучными именами. Мне он не нравится. Но в то же время я бы предпочёл иметь дело с таким вот подлецом, но настоящим, без притворных улыбчивых масок надеваемых нами для взаимодействия с внешним миром.
Записки также раскрывают в более полной мере несколько типичных героев из других романов Достоевского. Особенно много характеров из записок вплетены в историю о Раскольникове. И возможно других произведениях, которые меня ожидают. Я в предвкушении.
June 13, 2020
Лучший дисс на рационализм, который я встречал. Столько правды и неправды, что аж становиться тоскливо и страшно.
May 23, 2021
Что есть ценой за сознательный выбор "самостоятельного хотения" личности как главного принципа поведения в обществе?
October 11, 2023
Это история про мизантропа. Он не может подружиться с миром. Мир его не понимает, оскорбляет, отвергает. Главный герой не может определиться с тем, кто он. Он боится, что мир навяжет ему свое понимание его самого. Страх этот заставляет его отгородиться от мира. Даже возможность деятельно помочь Лизе вызывает у него отторжение. Он может только писать записки.
“Повторяю, усиленно повторяю: все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограничены. Как это объяснить? А вот как: они вследствие своей ограниченности ближайшие и второстепенные причины за первоначальные принимают, таким образом скорее и легче других убеждаются, что непреложное основание своему делу нашли, ну и успокоиваются; а ведь это главное. Ведь чтоб начать действовать, нужно быть совершенно успокоенным предварительно, и чтоб сомнений уж никаких не оставалось.”
“То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех законов пойти, то есть против рассудка, чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.”
“И все это от самой пустейшей причины, об которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея).”
“Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту.”
“Ведь это глупейшее, ведь это свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях. А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность.”
“Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую цель. И кто знает ( поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти.”
“Повторяю, усиленно повторяю: все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограничены. Как это объяснить? А вот как: они вследствие своей ограниченности ближайшие и второстепенные причины за первоначальные принимают, таким образом скорее и легче других убеждаются, что непреложное основание своему делу нашли, ну и успокоиваются; а ведь это главное. Ведь чтоб начать действовать, нужно быть совершенно успокоенным предварительно, и чтоб сомнений уж никаких не оставалось.”
“То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех законов пойти, то есть против рассудка, чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.”
“И все это от самой пустейшей причины, об которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея).”
“Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту.”
“Ведь это глупейшее, ведь это свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях. А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность.”
“Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую цель. И кто знает ( поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти.”
July 4, 2026
LANGUAGE [RU]
В данной повести Фёдор Михайлович Достоевский не походит на себя. Конечно, в Записках из подполья, он предвосхищает и приближает нас к характерным героям из романов Идиот или Преступление и Наказание, конкретно к экзистенциальным падческим настроениям. К будущим романам-исповедям. Вновь и вновь возвращаясь к русскому классику читатель перестаёт удивляться влиянию и значению Фёдора Михайловича для мировой литературы, и ему предстоит быть свидетелем зарождения нового типа героев, которые появятся в последствии у Сартра, Камю, Герцена и прочих.
Прочитав приличное кол-во работ Фёдора Михайловича меня поразило то, как составлена данная повесть. Её форма. Для начала стоит отметить, что в издательстве АЗБУК-КЛАССИКА читателя сразу знакомят с тем, что предвещало написание повести и в каких условиях пребывал уважаемый Достоевский - аннотация, в которой читателя вводят в курс дела. Знакомят с персонажами, заглавными темами и выкладками из повести, которые могли бы привести читателя в ступор (хрустальный дворец, хотение). Затем начинается основное содержание, где первая часть, как выразился сам Фёдор Михайлович, пустая болтовня. Безымянный герой рассуждает в форме эссе о человеческих желаниях, тождестве наслаждений и страданий, а также о мире, где всё, даже человеческая фантазия, будет высчитано с математической точностью. Во второй части болтовня прекращается, герой сталкивается с собственными рассуждениями на практике, казалось бы, в совершенно простых вещах. Будучи трудным и бедным человеком, презирающим зависть и желающим в гневе и искренности, чтобы завидовали ему, он видит в людях только связь господства и подчинения, с чем ему тяжело совладать. Если во второй части безымянный герой окружён людьми, которые служат отражателями его души и самого главного греха - гордости, причём уявзвлённой, то в третьей части ему удаётся приблизиться к проститутке Лизе - бедной девушке выслушивающей исповедь больного и злого человека, каким себя называет наш безымянный герой в самом первом предложении повести. Это последняя часть, однако дальше после этого в книге от АЗБУКА-КЛАССИКА приводится Три Речи в Память о Достоевском.
Герой повести Достоевского изводит себя и читателей мысленными парадоксами и вспоминает, как скандально вышел однажды из подполья на свет. Почти не замеченные при жизни автора, в XX веке «Записки из подполья» были прочитаны вновь — как один из истоков экзистенциализма
В данной повести Фёдор Михайлович Достоевский не походит на себя. Конечно, в Записках из подполья, он предвосхищает и приближает нас к характерным героям из романов Идиот или Преступление и Наказание, конкретно к экзистенциальным падческим настроениям. К будущим романам-исповедям. Вновь и вновь возвращаясь к русскому классику читатель перестаёт удивляться влиянию и значению Фёдора Михайловича для мировой литературы, и ему предстоит быть свидетелем зарождения нового типа героев, которые появятся в последствии у Сартра, Камю, Герцена и прочих.
Прочитав приличное кол-во работ Фёдора Михайловича меня поразило то, как составлена данная повесть. Её форма. Для начала стоит отметить, что в издательстве АЗБУК-КЛАССИКА читателя сразу знакомят с тем, что предвещало написание повести и в каких условиях пребывал уважаемый Достоевский - аннотация, в которой читателя вводят в курс дела. Знакомят с персонажами, заглавными темами и выкладками из повести, которые могли бы привести читателя в ступор (хрустальный дворец, хотение). Затем начинается основное содержание, где первая часть, как выразился сам Фёдор Михайлович, пустая болтовня. Безымянный герой рассуждает в форме эссе о человеческих желаниях, тождестве наслаждений и страданий, а также о мире, где всё, даже человеческая фантазия, будет высчитано с математической точностью. Во второй части болтовня прекращается, герой сталкивается с собственными рассуждениями на практике, казалось бы, в совершенно простых вещах. Будучи трудным и бедным человеком, презирающим зависть и желающим в гневе и искренности, чтобы завидовали ему, он видит в людях только связь господства и подчинения, с чем ему тяжело совладать. Если во второй части безымянный герой окружён людьми, которые служат отражателями его души и самого главного греха - гордости, причём уявзвлённой, то в третьей части ему удаётся приблизиться к проститутке Лизе - бедной девушке выслушивающей исповедь больного и злого человека, каким себя называет наш безымянный герой в самом первом предложении повести. Это последняя часть, однако дальше после этого в книге от АЗБУКА-КЛАССИКА приводится Три Речи в Память о Достоевском.
Герой повести Достоевского изводит себя и читателей мысленными парадоксами и вспоминает, как скандально вышел однажды из подполья на свет. Почти не замеченные при жизни автора, в XX веке «Записки из подполья» были прочитаны вновь — как один из истоков экзистенциализма
May 25, 2026
Очень глубокий текст о человеке, которого вечно разрывает желание влиться в общество и «жить жизнь» по-своему, наперекор, задыхаясь в иступляющем «страдании» и «самоотречении».
Герой рассуждает о «стенке», о «2х2=4» и непременно верит, что он-то об эту стенку будет биться, в отличие от остальных, не сознающих. Построить дружеские отношения с миром у него тоже не получается, он вечно пытается выстроить их в формате «подчиненный - властвующий» и проигрывает даже собственному слуге.
Его вечно разрывают какие-то противоречия «я злой человек/ нет, я не злой человек», «я больной/ я не хочу лечиться со злости» и даже найдя человека, который слышит его и жалеет - проститутку Лизу, он оскорбляет ее и не пытается вернуть.
Пронзительный текст о герое - полной противоположности Марсо из «Постороннего». Если у героя Камю общество и его нормы ничего не стоят, то для героя Достоевского - это всё. Для Огюста в мире нет ничего значимого, он ни к чему не стремится, ему никто не нужен. Для автора записок - важны его идеалы, пусть он сам пока не знает, в Яни они заключаются, он непременно хочет «обняться с миром», его важно, чтобы его заметили, услышали, хотя бы спустили из окна. Он вечно суетится и куда-то спешит, вечно думает, пока «посторонний» не позволяет суете занять его мысли.
Само подполье здесь - это не только жалкое жилище героя, но и грязная, скрытая часть души героя. В ней затаились все его критичные мысли о мире, людях и себе. Оттуда идут эти противоречия, желание уколоть Лизу, оскорбить офицера на Невском и унизить себя.
Мне лично текст очень понравился. Особенно после обсуждения на книжном клубе еще больше поняла ценность этого персонажа, его неспособность сдвинуться куда-то и нашу с ним эмоциональную схожесть. Как часто мы страдаем, только чтобы пострадать? Насколько точно определяем свои ориентиры в жизни без оглядки на обстоятельства?
Герой рассуждает о «стенке», о «2х2=4» и непременно верит, что он-то об эту стенку будет биться, в отличие от остальных, не сознающих. Построить дружеские отношения с миром у него тоже не получается, он вечно пытается выстроить их в формате «подчиненный - властвующий» и проигрывает даже собственному слуге.
Его вечно разрывают какие-то противоречия «я злой человек/ нет, я не злой человек», «я больной/ я не хочу лечиться со злости» и даже найдя человека, который слышит его и жалеет - проститутку Лизу, он оскорбляет ее и не пытается вернуть.
Пронзительный текст о герое - полной противоположности Марсо из «Постороннего». Если у героя Камю общество и его нормы ничего не стоят, то для героя Достоевского - это всё. Для Огюста в мире нет ничего значимого, он ни к чему не стремится, ему никто не нужен. Для автора записок - важны его идеалы, пусть он сам пока не знает, в Яни они заключаются, он непременно хочет «обняться с миром», его важно, чтобы его заметили, услышали, хотя бы спустили из окна. Он вечно суетится и куда-то спешит, вечно думает, пока «посторонний» не позволяет суете занять его мысли.
Само подполье здесь - это не только жалкое жилище героя, но и грязная, скрытая часть души героя. В ней затаились все его критичные мысли о мире, людях и себе. Оттуда идут эти противоречия, желание уколоть Лизу, оскорбить офицера на Невском и унизить себя.
Мне лично текст очень понравился. Особенно после обсуждения на книжном клубе еще больше поняла ценность этого персонажа, его неспособность сдвинуться куда-то и нашу с ним эмоциональную схожесть. Как часто мы страдаем, только чтобы пострадать? Насколько точно определяем свои ориентиры в жизни без оглядки на обстоятельства?
May 16, 2024
- [ ] А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше – дешевое ли счастие, или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?
- [ ] И никто-то, никто-то не должен знать, что между мужем и женой происходит, коль они любят друг друга. И какая бы ни вышла у них ссора, матьродную, и ту не должны себе в судьи звать и один про другого рассказывать. Сами они себе судьи. Любовь — тайна божия и от всех глаз чужих должна быть закрыта, что бы там ни произошло. Святее от этого, лучше. Друг друга больше уважают, а на уважении много основано.
- [ ] Человек только своё горе любит считать, а счастья своего не считает. А счёл бы как должно, так и увидел бы, что на всякую долю его запасено.
- [ ] Человек существо легкомысленное и неблаговидное, и может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процессдостижения цели, а не самую цель. И, кто знает, может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать — в самой жизни, а не собственно в цели.
- [ ] Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом.
- [ ] Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится. То есть даже так: чем более он порядочный человек, тем более у него их есть.
- [ ] Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику.
- [ ] И никто-то, никто-то не должен знать, что между мужем и женой происходит, коль они любят друг друга. И какая бы ни вышла у них ссора, матьродную, и ту не должны себе в судьи звать и один про другого рассказывать. Сами они себе судьи. Любовь — тайна божия и от всех глаз чужих должна быть закрыта, что бы там ни произошло. Святее от этого, лучше. Друг друга больше уважают, а на уважении много основано.
- [ ] Человек только своё горе любит считать, а счастья своего не считает. А счёл бы как должно, так и увидел бы, что на всякую долю его запасено.
- [ ] Человек существо легкомысленное и неблаговидное, и может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процессдостижения цели, а не самую цель. И, кто знает, может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать — в самой жизни, а не собственно в цели.
- [ ] Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом.
- [ ] Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится. То есть даже так: чем более он порядочный человек, тем более у него их есть.
- [ ] Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику.
May 26, 2024
В который раз прихожу к выводу, на сколько ФМД неравнодушен к фрикам, униженным, слабым и загнанным людям. Вот только непонятно мне пока отношение автора к этим слоям населения – любит и сочувствует он им, или наоборот презирает и насмехается? Сложно сказать от повести к повести, кажется, то одно то другое. И если роман «Униженные и оскорбленные» внушил мне что Д., хоть и симпатизирует князю Волковскому, но в тоже время всей душой на стороне бедных людей. То после прочтения «Записок из подполья» мне кажется, что автор, наоборот, отъявленный мизантроп и ни во что не ставит бедных людей. Взяв за героя одного забитого и недалекого чиновника, он описывает его мелкую душу, описывает мастерски, что создается впечатление как, будто ты подглядываешь за человеком в окно или замочную скважину и вроде стыдно и в тоже время интересно.
Повесть построена, как это часто бывает у Д., от лица главного героя, который сам себя «препарирует» и характеризует, по косточкам разбирает свой мерзкий и подлый характер. И хотелось бы гг быть лучше и благороднее, вот только обстоятельства ему не дают. В конечном итоге он становится затворником, от чего и название повести.
Если говорить о личном впечатлении от прочитанного, то мне повесть не понравилась, хоть я сторонник реализма и люблю чернуху. Но все, же повесть для меня слишком скучна и обычна, главный герой ничего из себя не представляет и все его беды, и проблемы раздуты и надуманы, к тому, же абсолютно не понятны для человека другой эпохи. В наше время такой человек, пожалуй, спился бы. В общем, поветь не понравилась.
Повесть построена, как это часто бывает у Д., от лица главного героя, который сам себя «препарирует» и характеризует, по косточкам разбирает свой мерзкий и подлый характер. И хотелось бы гг быть лучше и благороднее, вот только обстоятельства ему не дают. В конечном итоге он становится затворником, от чего и название повести.
Если говорить о личном впечатлении от прочитанного, то мне повесть не понравилась, хоть я сторонник реализма и люблю чернуху. Но все, же повесть для меня слишком скучна и обычна, главный герой ничего из себя не представляет и все его беды, и проблемы раздуты и надуманы, к тому, же абсолютно не понятны для человека другой эпохи. В наше время такой человек, пожалуй, спился бы. В общем, поветь не понравилась.
September 9, 2018
Ф. Достоевский - Записки из подполья
Как бы я описала это произведение одним словом? - Парадокс, а именно парадокс человеческого существования.
Удивительно, но то, как я прочувствовала книгу, было совершенно идентично с тем же, что и при прочтении «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Обе книги повествуют исключительно о самых темных и гадких качествах своих героев, которыми непременно обладает каждое человеческое существо, но которые не совсем уж приятно разглашать.
Книга начинается следующим образом: « Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень...». Вы бы стали сосчитывать, сколько раз местоимение «Я» употреблено в книге, ну так чисто из любопытства? Так вот, самовлюбленность подпольного человека, вот что напрягает больше всего.
А что касается его внутренних конфликтов, что и по сути является самым парадоксальным, оставляют желать лучшего.
Он обязательно натворит гадость, сделает то, что ,казалось бы, нормальному человеку делать не стоит. Затем пожалеет о содеянном и будет терзать себя мысленно. И в конце концов, получит истинное наслаждение от этих терзаний. Странно?
Но вот один вопрос, поставленный героем, заставил меня задуматься: «... что лучше — дешевое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?»
Как бы я описала это произведение одним словом? - Парадокс, а именно парадокс человеческого существования.
Удивительно, но то, как я прочувствовала книгу, было совершенно идентично с тем же, что и при прочтении «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Обе книги повествуют исключительно о самых темных и гадких качествах своих героев, которыми непременно обладает каждое человеческое существо, но которые не совсем уж приятно разглашать.
Книга начинается следующим образом: « Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень...». Вы бы стали сосчитывать, сколько раз местоимение «Я» употреблено в книге, ну так чисто из любопытства? Так вот, самовлюбленность подпольного человека, вот что напрягает больше всего.
А что касается его внутренних конфликтов, что и по сути является самым парадоксальным, оставляют желать лучшего.
Он обязательно натворит гадость, сделает то, что ,казалось бы, нормальному человеку делать не стоит. Затем пожалеет о содеянном и будет терзать себя мысленно. И в конце концов, получит истинное наслаждение от этих терзаний. Странно?
Но вот один вопрос, поставленный героем, заставил меня задуматься: «... что лучше — дешевое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?»
July 31, 2026
Неудивительно, что Д. Питерсону книга понравилась. Текст мгновенно провоцирует к сравнения себя с главным героем. Особенно предрасполагает к этому слава Достоевского как писателя, у которого получилось раскрыть суть русской души. И действительно, до сих пор актуально читается, значит действительно в нас что-то такое есть.
"Свету вот провалиться или мне чаю не пить? А я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить".
Но к счастью для себя, погружаться в это "подполье" я смог только изподволь, у меня похоже уже физическое отвращение к подобному типажу.
Впрочем, авторский стиль Достоевского каждый раз радовал и был тем, что заставляло возвращаться к чтению: прочитав тонны зарубежной литературы, начинаешь ценить возможность читать подобное в оригинале. Каждый абзац как отдельный доведенный до совершенства текст, хоть вырезай и в рамку ставь. Хоть всё и сквозит иронией, но параллельно с этим происходит беспрецедентное погружение в характеры.
Отдельно позабавило, что от лица ничтожества-главного героя идет вброс аргументов против социализма, утопизма рационалистов и критика российского общества (я мол всего лишь вы сами, доведенные до логического итога). Вот и думай, что из этого продукт больного разума героя, а что идеи Достоевского.
"Свету вот провалиться или мне чаю не пить? А я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить".
Но к счастью для себя, погружаться в это "подполье" я смог только изподволь, у меня похоже уже физическое отвращение к подобному типажу.
Впрочем, авторский стиль Достоевского каждый раз радовал и был тем, что заставляло возвращаться к чтению: прочитав тонны зарубежной литературы, начинаешь ценить возможность читать подобное в оригинале. Каждый абзац как отдельный доведенный до совершенства текст, хоть вырезай и в рамку ставь. Хоть всё и сквозит иронией, но параллельно с этим происходит беспрецедентное погружение в характеры.
Отдельно позабавило, что от лица ничтожества-главного героя идет вброс аргументов против социализма, утопизма рационалистов и критика российского общества (я мол всего лишь вы сами, доведенные до логического итога). Вот и думай, что из этого продукт больного разума героя, а что идеи Достоевского.
January 21, 2018
Мне понравилась только первая часть этого произведения. Теория, я бы ее назвала. Вторая часть наивная, напыщенная, полная тщеславия и самолюбия. Если первая часть, в которой рассказчик обнажает душу, вызывает симпатию и сочувствие, то во второй все наоборот. Можно ли сказать, что посыл такой, что моральные ценности не оправдывают гадости, которые совершаешь?
Я прочитала критику, чтобы знать наверняка, что хотел сказать автор. А он просто вот представил свету «лишнего человека». И сначала он показал, что хорошего в нем сокрыто, ну а дальше мрак... Но только же все люди такие. Но при этом не все «лишние».
Если бы рассказчик во второй части следовал своим идеалам из первой, я бы пела ему дифирамбы, наверное. Но, видимо, весь трагизм в том и состоит, что это не всегда возможно, а если и возможно, то возникает много трудностей на пути.
Еще хочу заметить, что мне до безумия понравились пререкания рассказчика с самим собой, его борьба с противоречиями. Это то, что меня восхитило, потому что настолько правдиво передано.
Я прочитала критику, чтобы знать наверняка, что хотел сказать автор. А он просто вот представил свету «лишнего человека». И сначала он показал, что хорошего в нем сокрыто, ну а дальше мрак... Но только же все люди такие. Но при этом не все «лишние».
Если бы рассказчик во второй части следовал своим идеалам из первой, я бы пела ему дифирамбы, наверное. Но, видимо, весь трагизм в том и состоит, что это не всегда возможно, а если и возможно, то возникает много трудностей на пути.
Еще хочу заметить, что мне до безумия понравились пререкания рассказчика с самим собой, его борьба с противоречиями. Это то, что меня восхитило, потому что настолько правдиво передано.
April 3, 2024
"Записки из подполья" Федора Достоевского - это шедевр, который поражает своей глубиной и остросоциальной актуальностью. Читая эту книгу, я была погружена во внутренний мир главного героя, который откровенно и без утайки выражает свои мысли, страхи и желания. Достоевский представляет нам образ человека, заброшенного в подполье общества, где он борется с собственными демонами и противоречиями.
Это произведение заставляет задуматься над множеством вопросов: о свободе воли, об истинной природе человеческой натуры, о влиянии общества на формирование личности. Остроумные диалоги и философские рассуждения переплетаются с эмоциональной глубиной, заставляя читателя проникнуться мыслями главного героя.
"Записки из подполья" - это не просто книга, это путешествие в самые глубокие уголки человеческой души, вызывающее размышления и внутренние диалоги. Это произведение, которое оставляет неизгладимый след в сердце каждого, кто осмелится его прочесть.
Это произведение заставляет задуматься над множеством вопросов: о свободе воли, об истинной природе человеческой натуры, о влиянии общества на формирование личности. Остроумные диалоги и философские рассуждения переплетаются с эмоциональной глубиной, заставляя читателя проникнуться мыслями главного героя.
"Записки из подполья" - это не просто книга, это путешествие в самые глубокие уголки человеческой души, вызывающее размышления и внутренние диалоги. Это произведение, которое оставляет неизгладимый след в сердце каждого, кто осмелится его прочесть.
December 31, 2021
Да взгляните пристальнее! Ведь мы даже не знаем, где и живое-то живет теперь и что оно такое, как называется? Оставьте нас одних, без книжки, и мы тотчас запутаемся, потеряемся, — не будем знать, куда примкнуть, чего придержаться; что любить и что ненавидеть, что уважать и что презирать? Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные, да и рождаемся-то давно уж не от живых отцов, и это нам все более и более нравится. Во вкус входим. Скоро выдумаем рождаться как-нибудь от идеи. Но довольно; не хочу я больше писать «из Подполья»...
March 15, 2026
Достоевский. У меня как то с ним со школы не задалось. По программе же проходят "преступление и наказание" так вот мне не понравилось. Не то что сюжет, или к форме какие-то претензии были, просто не удавалось с главным героем отождествиться, не понимал его. Совсем.
Недавно захотелось, что-то в короткой форме прочитать, и попалась на глаза эта повесть, подумал, что давно Достоевского не читал, с детства. Вдруг я его не понял по молодости, по недомыслию. Запад же его и Толстого считают основными русскими авторами. Глыбами.
Повесть короткая, это её основной плюс, поделена на 2 части. В первой философский монолог о всяком разном, в ней автор полемизирует с Чернышевским и прочими предтечами социалистов/утилитаристов того времени. Достоевскому не нравится детерминизм, не нравится когда всё чётко и механистично, не нравится дарвинизм. Он всем не доволен, он хочет свободы, хочет чтобы 2*2 было иногда 5, хочет чтобы мир был не таким скучным... А каким не говорит, он просто страдает от данности, бесконечно и неконструктивно рефлексирует.
Во второй сюжетная зарисовка с безымянным главным героем. Жалким главным героем, мерзким человеком, который заслуживает только сострадания. И опять бесконечная и бессмысленная рефлексия, самокопания и нытьё. Сопереживать такому ну совсем не получается.
Говорят Достоевский был предшественником экзистенциалистов. Экзистенциализма ещё не было, а Достоевский уже был. И пожалуй я с этим согласен. Собственно в этом и есть величие Фёдор Михайловича. Западных страдальцев о бессмысленности бытия ещё не было, а наш русский, скрепный, базовый, с бесконечной тоской в каждом слове Ф. М. Достоевский уже был!
Да оглянитесь кругом: кровь рекою льется, да еще развеселым таким образом, точно шампанское.
Недавно захотелось, что-то в короткой форме прочитать, и попалась на глаза эта повесть, подумал, что давно Достоевского не читал, с детства. Вдруг я его не понял по молодости, по недомыслию. Запад же его и Толстого считают основными русскими авторами. Глыбами.
возненавидел их тотчас и заключился от всех в пугливую, уязвленную и непомерную гордость.
Повесть короткая, это её основной плюс, поделена на 2 части. В первой философский монолог о всяком разном, в ней автор полемизирует с Чернышевским и прочими предтечами социалистов/утилитаристов того времени. Достоевскому не нравится детерминизм, не нравится когда всё чётко и механистично, не нравится дарвинизм. Он всем не доволен, он хочет свободы, хочет чтобы 2*2 было иногда 5, хочет чтобы мир был не таким скучным... А каким не говорит, он просто страдает от данности, бесконечно и неконструктивно рефлексирует.
Я стоял перед ней убитый, ошельмованный, омерзительно сконфуженный
Во второй сюжетная зарисовка с безымянным главным героем. Жалким главным героем, мерзким человеком, который заслуживает только сострадания. И опять бесконечная и бессмысленная рефлексия, самокопания и нытьё. Сопереживать такому ну совсем не получается.
Но я раздумал и предпочел... озлобленно стушеваться.
Говорят Достоевский был предшественником экзистенциалистов. Экзистенциализма ещё не было, а Достоевский уже был. И пожалуй я с этим согласен. Собственно в этом и есть величие Фёдор Михайловича. Западных страдальцев о бессмысленности бытия ещё не было, а наш русский, скрепный, базовый, с бесконечной тоской в каждом слове Ф. М. Достоевский уже был!
October 14, 2024
После этой книги я понимаю титул Достоевского как "человеческого философа". Герои Достоевского обычно одиноки, потому что они считают что они лучше тех, кто их окружают. Но в то же время, у героев Достоевского есть такая ненависть к себе, и они полностью понимают насколько они ничтожны и жалки. Просто ненавидеть себя это саморазрушительно, ненавидеть других это самолюбие. И вот так и определяются поступки героев Достоевского. "Разврат последних упований, разврат дряблых и гниющих трупов". Но нужно ли обязательно быть трупом чтоб развратить себя и свою душу?
Displaying 1 - 30 of 83 reviews