The Lausiac History of Palladius

Ancient Christian Writers #34

by Palladius of Galatia, Cuthbert Butler (Editor)

The church historian and Benedictine monk Cuthbert Butler (1858–1934) was known for his expertise on the monastic life and wrote several books on the subject, including Benedictine Monachism (1919) and Western Mysticism (1922). Previously he had produced this two-volume edition of Palladius of Galatia's Lausiac History. Written in the early fifth century, it records the lives of the Egyptian 'Desert Fathers' and is an important source for early monasticism. In Volume 1 (1898), Butler begins with a general introduction to Palladius' work, followed by a critical survey of the various versions of Palladius' text, which survives in Greek, Latin, Syriac, Armenian and Coptic. The volume includes a contribution by Armitage Robinson, later Dean of Westminster, on the Armenian version. The later part of this volume turns to an exploration of Palladius' theology, other related sources for the history of Egyptian monasticism, and a historical discussion of early monasticism.

Genres: History, Religion, Christianity, Ancient History, Nonfiction, Biography, Audiobook

318 pages, Paperback

First published January 1, 420

About the author

Palladius (greek Παλλάδιος) of Galatia, also known as Palladius of Helenopolis or Palladius of Aspuna or simply Palladius, was bishop of Helenopolis in Bithynia, and a devoted disciple of Saint John Chrysostom. He is best remembered for his work, the Lausiac History; he was also, in all probability, the author of the Dialogue on the Life of Chrysostom.

Palladius was born in Galatia in 363 or 364, and dedicated himself to the monastic life in 386 or a little later. He travelled to Egypt to meet the prototypical Christian monks, the Desert Fathers, for himself. In 388 he arrived in Alexandria and about 390 he passed on to Nitria, and a year later to a district in the desert known as Cellia, from the multitude of its cells, where he spent nine years, first with Macarius of Alexandria and then with Evagrius Ponticus. At the end of the time, his health having broken down, he went to Palestine in search of a cooler climate. In 400 he was ordained bishop of Helenopolis in Bithynia, and soon became involved in the controversies which centred round St. John Chrysostom. The year 405 found him in Rome, whither he had gone to plead the cause of Chrysostom, his fidelity to whom resulted in his exile in the following year to Syene and the Thebaid, where he gained first-hand knowledge of another part of Egypt. In 412–413 he was restored, after a sojourn among the monks of the Mount of Olives. His great work was written in 419–420 and was called the Lausiac History, being composed for Lausus, chamberlain at the court of Theodosius II. He died some time in the decade 420–430.

Not to be confused with Rutilius Taurus Aemilianus Palladius, who is also reffered as Palladius.

Reviews

[Scarlett Attari · Rating 5 out of 5]

I am free

[Rosewater Emily · Rating 1 out of 5]

Genio: Io non so vedere che colpa s'abbiano in questo, d'esser fatte di carne e sangue, piuttosto che di ambrosia e nettare.
Первое, во оправдание: книженция обнаружена (подмывало впечатать "обнародована") средь едва ли добровольного наследия дяди-Пасториуса (пластинка Жако с иконой самоклеющейся прилагается к посылке желающим выкупить её за нечто, покрывавшее бы целиком и полностью баснословный долг зенки данной зии необоримому трипольскому олигарху Отто Плению Истаримладшему); "є2лі" - так как судьбу, а именно её избирают младоногтевые неумельцы искусств заворотниковых, и славный басист, как не преминут сообщить зауральцам рельсы социалистической виниловой промышленности, Прогноза Погоды, и не совсем архитектор, но трудолюбивый художник Вадим Юрьевич, того же сорта метеорологии ярый ценитель – Судьбу Реабилитации Необратимого, назовём её так; её, частенько отстоящую на толщину A-Contralto, используемой в качестве бельевой верёвки, от противодронного покрытия эротических фантазий пресловутых басистов и художников, если и алчущих эфирно-прано-веганских отбивных, то с неукоснительной мифовражеской, чаще добрососедской, кровушкой – сограждан. Никто судить не научен за одно стремление угробить собственный талант, не находящий 'должного' признания. "Не научен" не аналогично "не вправе".
Второе, во обьяснение формы: "..на утрени Великого поста из числа четырёх положенных чтений заимствовать два чтения из Лавсаика во все дни Святой Четыредесятницы, кроме суббот и воскресений" - сообщает нам, во блаженстве смирения похрустывающим кипа-рисовыми хлебцами с черно-морской солью, предисловие, не оставляя никаких сомнений в издательстве, невзирая на отсутствие, - по крайней мере, умозрительно постигавшееся бы с лёгкостью до полуночи и без псилоцибина, - херувимов и пацаков (патологическая склонность к повседневной присутственности чьей сообщается новостными лентами предварительно африканизированного MSN); перевод, без всяческого нам суемудрия и с исто духовидческой предприимчивостью экспроприирован патриаршьей - не чьей-нибудь, Алексия II Декстросинистрия - десницею у петербуржцев (птеробожцев) середины XIX века.
Товарищу Астрове оставалось только проиллюстрировать содержимое в мере, какая не позволяла бы [и] её уличить в богопротивном (профессионально-неакадемичном) и достойном всесторонней мирской славы, почёта и ЖЗЛ с Быковым или без [Литвиновой или Эйдельман - и всё-таки "как-кая разниц-ца" произнесено должно быть тоном скорее первой, нежели второй] (Полиэтнично Федеративничающей Государственности) плагиате.
Третье, во осмысление содержимого: Палладий, если только безымянный многоликий птеробожец либо наследовавшая ему, как минимум, герменевтически (а был ли он, герменевтический минимум, герменевтическим или минимумом в первую очередь?) не-спится-где-синица не дадут один другой соврать, описывает задачи и актуальность труда яко "возбуждение ревности к подражанию в мужах, желающих вести жизнь небесную"; игнорируя половой перекос, потому как через несколько бесформенных (ибо невидимых) и безуспешных (ведь неощутимых) попыток восстановления собственной репутации в глазах тех же Геласии, Сальвии, Магне, среди прочих, и девственницы, чьё имечко звучит очень и очень анаграмматически (Пиамун!) – автор, по совместительству, напомню, Епископ, сознаётся-таки в усваиваемой зенкой с некрещённым трудом "боязни подвергнуться опасности даже за благовидное непослушание", обратимся тотчас к сопроводительному письму ("Лавсу, славе вернейшего и боголюбезного царства, а кроме того, императорскому постельничему, от клопа Воблагонеизгоняемого, запечатанное без языка, без ножа да будет раскрыто!"), заключающему утверждением отчётливой вертикали власти в рамках, если слухам верить, весьма и весьма анархистски-эгалитарного направления эксплуатируемой духовности: "начало отпадения – пресыщение наставлением и отвращение от учения".
Сам ли епископ или только патриарх – а кто-то задавался чересчур редко вопросом, не станет ли вегетативное жизнеописание совокупным и безысходным "отпадением" за чтение принявшегося – вне связи с располагающим к отысканию материала джазовым либо фамильным аккомпанементом.
Farfarello: Fa conto che vi sia de' diavoli da bene come v'è degli uomini.
Из 133 - Свято-Троицким подворьём представляемых ко вниманию скороулавливающихся перекрестеусток - "фрагментов" (кавыча, ибо любой не лишившийся за время поста остатков самоуважения авва Фрагмент предпочёл бы исполнять функции не только рамочных дел мастера, но и живописца, в чьей власти изображение классов, антиков, символов и сцен, составляющих панораму им обозреваемого во мгновении мнимо независимого от Обозреваемого-Обозревателя-Обозревающего творения, репродукция элементов в уникальности, исключающей элементарное из сопутствующего и событийного, эксклюзивности, оплодотворяющей беспредельно инклюзивную интерпретацию – проще говоря, адекватный монах предпочёл бы служить маркой, оставляемой Всевышним на конверте, предназначенном отрекшемуся или подвергшемуся особому вниманию, нежели содержимым, эффект от столкновения с коим є2лі способен окажется предсказать и Сам Адресант; при условии, что конверт зачастую - истинный получатель) зенка данной зии выделяет для себя 9: О сребролюбивой девственнице и не-сребро-любивой Пиамун, о Памво, Савватии, Евстафии, Павле Фермейском, пресвитере Коприи, Ефреме и Серапионе. Каждый из недоанекдотов сообщает нечто неповторимое на фоне шаблонной сотни (будь-які асоціації із жертвами кольорових революцій проєктуються вами на нас, шафо-й-людиноподібними кадрами Державних Служб Безпіквіку – на 11-річних агентів-каміказок Фіскального Союзу Безпєчкіна), к примеру:
- Серапион продал себя за 20 (Харе, упаси от 30! - торговался Серапион до последнего) монет мало того, что язычникам, так ещё и квнщикам тех дней, когда Масляковы ещё никуда не ходили ни под чем; монеты Пион запечатал и хранил, доколе не были обращены комедианты (но не язычники) во веру Христову; кроме прочего, Серый ещё и чужие деньги нищим раздавать отказывался – что поучительно весьма и в самом светском отношении.
- Между мирянином Савватием, обходившим келии и всю пустыню с финиками и овощами по воле благой, и его безымянным ослом – "Научивший при Данииле поститься львов" скормил подкараулившему питательный груз хищнику, допостившемуся до тюленевой лысины, Того, Чьи уши длиннее (в подробности рациона Иерихонских львов, включавшего финики и другие неопределённые "овощи", Палладий, увы, не вдаётся).
- Памво, кроме как наставничества племяннику человечка с дивным именем Драконтий, отличался умением не отвечать на вопросы, нуждавшиеся не иначе как в единоличных разысканиях вопрошающего (в чём, по слухам, превосходил одного из больших любителей послужить натурой потомственным нидерландцам - особенно, если те при том владеют и кистью живописца и страстью к возрождению чего-бы-то-ни-было-как-можно-скорее).
- Павел с горы египетской, Фермою зовущейся, одарён был в искусстве различения камней, каковых носил в течение дня "в пазухе" около 300 - с неминуемым возрастанием тяжести, подвижник сплёвывал благостной молитвою, отчего один из камней как бы "волшебным" образом растворялся, тем не менее, к началу нового дня оказываясь с тем же весом в той же куче; встреча со Святым Макарием прояснила многое.
- С Евстафия вполне было достаточно 25 лет не обращать лица в западную сторону света - факт, такой человек не станет иным каким лицом для президента, кроме доверенного.
Из без сожаления оставляющих контекст цитат:
"Между демонами, как и между людьми, есть различия, зависящие, впрочем, от разности не в существе, а в воле" (О Макарии Египетском; о невоспитуемости и неизлечимости)
"Ушам можно верить менее, нежели глазам" (Об Иоанне Ликопольском; и ориентации христианства на визуализацию духовного опыта - в ущерб доверию, в угоду вере)
"Что бывает без мечтаний, то бывает не по произволу каждого, а зависит от природы, от избытка вещества, и потому не вменяется во грех" (Об авве Диоскоре пресвитере; Design and Intent for Dummies)
"Дела человеколюбия отвлекают от чтения" (Об Элеимоне монахе; и рождении филологии из духа мизантропии - или даже с точностью до наоборот)
"..молитвы оклеветанного о его оправдании..препятствовали услышанию молитв церкви" (Об оклеветавшей одного чтеца) - что можно счесть наиболее живописным воплощением утерянных (мифогенных) первоначал христианства: преимущества индивидуальности, держащейся действительности и истины (на мгновение их можно сопоставить, сугубо в рамках этого текста, сонной фантазии, заполоняющей пространство текста под давлением отяжелевших век перечитывающей, дополняющей, редактирующей, перенагружающей всё ту же треть без четверти абзаца организьмы), перед общественностью, стремящейся только к сохранению репутации (непогрешимости и правомерности) коллективной власти.
Morte: Ma stando così ferma, io svengo.

[Maximilian Nightingale · Rating 5 out of 5]

An excellent collection of stories! They are all quite brief and some of them quite fantastic, but the most common theme is the danger of pride and the need for humility. Since the author met most of these people firsthand (and he lets you know when his sources come from elsewhere), this collection is more matter-of-fact than others, and sometimes there is no clear moral--just a crazy story. In many cases he tells the story, not of a saint, but of someone who goes far afield, and these can be quite helpful in evaluating one's own self.

The book also gives a little insight into the general opinion of Saint Jerome and those involved in the ongoing controversy Origin (which involved Rufinus and Evagrius, the latter of whom was very well known to Palladius). All in all, very inspiring and entertaining.

[Logan Prettyman · Rating 4 out of 5]

Most should definitely only read select lives from here! Nevertheless, getting a first person account of the feud between Rufinus and Jerome and concerning Chrysostom was really delightful.

I also learned more about gifts of the spirit to the early church: gifts of prophecy, healing, discernment, etc recorded by Palladius in his own day, an unexpected emphasis.

Seeing the desert monks in their diversity was useful, and I’ll be interested to see how this work shapes and is shaped by the broader biographical tradition.

[Elliot Lake · Rating 5 out of 5]

Absolutely beautiful.

It's much more prosaic than the sets of the sayings of the desert fathers (both west and east), so not directly material for mental prayer in the same way.

Still, gives a lot of insight into many of the famous fathers and mothers. I especially appreciate St Moses The Ethiopian and St Macarius.

[DúviAurvandil Ericsson e Pereira · Rating 4 out of 5]

Nice large collection of saint's stories from early centuries around Egypt. Some of them are VERY intense and should be understood in a balanced way to pastorally guide the reader away from something too rigorist or literal or judgmental.

[Stuart Dean · Rating 4 out of 5]

Palladius of Galatia (central Turkey), A.D. 363-420, was a Christian monk who traveled extensively during the early days of the monastic movement. These are not today's monks, shaved headed men living in castles and chanting hymns. These are the wild haired crazy eyed monks living in caves in the desert. Palladius travels throughout Egypt, Palestine, Greece, and Rome meeting with the most famous ascetic hermits who would have been known to every 4th century monk fanboy.

Palladius writes a short passage, 2-3 pages each, on about 50 monks. We learn that these holy men are still men, and that they all face 3 major challenges: 1. Accidie, a kind of sloth brought on by boredom and lack of purpose, 2. the sin of fornication, and 3. Demons, who commonly arrive disguised as nubile maidens. The monks overcome these challenges through various methods, generally involving praying all night and avoiding women altogether. The attempts of various monks to banish sleep meets with less success. Palladius lauds them for their piety, their ability to live on 1 hard biscuit every third day plus a few cups of water, and that they have given up all worldly things. They are to be commended for not setting foot outside their rock cell for 25 years, not bathing for the same period, for not eating anything cooked except bread, and for not spitting in public.

They also minister to the poor, heal the sick, cast out demons, and one even changed a man's wife back into a woman after she had been transformed into a horse. My favorite, Macarius, swats a mosquito in a moment of forgetfulness. In penance he goes to the swamp, strips naked, and allows the mosquitoes to feed to their hearts content for 6 months. These hermits living in the desert often have as many as 3000 followers waiting for their profound pronouncements.

Palladius himself is not an overly successful ascetic. His attempt to live in a cave in the desert for 3 years falls short because he cannot take the heat. He also admits to the temptation of gluttony, and especially to the temptation of fornication.

He doesn't forget the ladies. Many holy women are mentioned as well, including a Roman noble woman who sold all her goods and moved to Jerusalem to help the poor, and another women who walled herself up in a tomb and was fed through a slot for 10 years. The women are commended sometimes for their charity, sometimes for their austerity, but always for their virginity. As women are not naturally inclined to the hermit life they generally congregate in convents. Each convent is led by a man, as even now it is common knowledge that women left without male supervision get into all sorts of mischief. In one such place the presiding monk sat in a 2nd floor window so all the virgins could see him every day, but in 30 years he never actually talked to one of them face to face.

Very interesting book. Shows how people of the year 400 thought of the world, including the common belief in miracles and demons. And Palladius casually namedrops such people as Justinian, Constantine, Theodosius, Jerome, Trajan, and just missed being in Rome when it was sacked by Alaric. Quite entertaining and illuminating.

[Amy Hughes · Rating 4 out of 5]

The Lausiac History has something for everyone. The chronicle of a bishop who spent his time traveling from ascetic to ascetic listening to stories and documenting his time with them, the Lausiac History focuses on both those who fail and those who succeed in the ascetic life. It's a source for information about Melania the Elder and her granddaughter along with several other important characters in the 4th century. It contains a total of 71 accounts.

[John Cairns]

I liked this better than I thought I would. Reason is invoked as divine though little is practised. Martyrdom is gone for as if there were no tomorrow like suicide bombers thinking, maybe, of a paradise fit for them instead of undoubted nullity. An unwitting murder is not explained because what's important is redemption. A demon is cited when a man is too overcome with the obligation to be grateful to be grateful. Incidental life shown is what appeals to me.

[Alexander Rolfe · Rating 4 out of 5]

Fascinating, sometimes puzzling, eyewitness account of the early monks.

[Charles · Rating 5 out of 5]

The Lives of the desert fathers as written by Palladius, a great meditative work for All!