В течение последнего месяца рассудок, видимо, в качестве защиты от распостранения совершенно бесполезной (на противоречивость жаловаться в наши дни - себе же противоречить) информации о локальных и международных отношениях, выработал привычку генерировать череду нелепых вопросов, призванных оживлять восприятие "классической литературы". В случае Дюма-папà ими стали, например: "Пил ли Дюма больше Бальзака кофе? Чаще ли кофе отец своего сына пил, чем сын своего отца? Научил ли отец сына кофе пить или сын - отца? Удалось ли Бальзаку подать пример семейству Дюма в неблагодарном деле злоупотребления непрозрачными напитками?
Читал ли Фрейд-отец Дюма-папà или отдавал предпочтение сыну? Интересовалась ли Фрейд-дочь семейством Дюма и отдельными экземплярами их творчества? А что касается Сабины Николаевны Шпильрейн?
Не позволял ли Дюма себе некторые перегибы в дисциплинарных практиках в отношнии талантливого отпрыска? Не приходилось ли сыну облачаться, этико-эстетического удовлетворения отца ради, в одежды, сшитые из кожи личных, фамильных и государственных врагов?"
Такого рода суесловие не говорит ничего об оценке читаемого и лишь в незначительной мере может претендовать на раскрытие некоторых корреляций (как в случае Фрейда-Ролана-Шпильрейн), остающихся смутными и для самого рецензента, есл�� только он не выделяет индивидуальной площади и времени для рассуждения.
Площади необязательно быть дикой, взмыленной, гнедой или в яблоках. Можно обойтись першероном.
Отстраняясь от сливочных спекуляций: отчего, спрашивается, я не читала в детские годы, вместо приобретаемых отцом юморин Белянина (на что не жалуюсь) - притаившегося на дальней полке у бабушки, матери отца, Дюма-папà?
В без месяца 33 не могу назвать себя хорошей (или хотя бы "доброй") шутницей, а ведь развитие могло обернуться таким путём, что к 20 годам можно было ождидать в себе формирования или намёток черт Ролана, Моргана, лорда Танлея или, в крайнем случае, Шарлотты; ибо так временами не достаёт порывистости, столь многому, в самом деле, препятствует осмотрительность! В англичанине и того и другого в меру, но его безмолвное согласие на дуэль с другом и отцом обезображенной "театральностью" сцены смерти Пассии - наделяет его совершенно уникальным для всех действующих лиц качеством, однозначного словесного определения которому пока дать не удаётся - ближайшее понятие достоинства не отражает глубины характера; к тому же, ни Жозефина, ни Мишель, ни безымянные австрийцы, ни даже Гойе достоинства не лишены (любовь к длительным ванным времяпровождениям однако нередко может привести к незаметному растворению достоинства в чрезмерно пенящейся и по-кришнаитски удушающей изобилием ароматических добавок жидкости).
Проще говоря, достоинство - это одно из принципиальных качеств всех действующих лиц, однако нечто, не считая англичанистости с точки зрения француза, выделяет именно лорда Танлея. Идеалистически его можно было бы счесть совершенной степенью Ролана - преодолевшего безотчётную храбрость, в свою очередь, делающую Ролана Роланом, признанным Ойкуменой оппонентом Соратников Иегу. Ролан же мог бы оказаться отпадным роялистом, да простят меня литераторы за староверческие эпитеты.
Одни из многих мелочей, заставляющих восхищаться персонажами Дюма, не делающие с ростом восхищения характеры более жизненными - "слово Ролана", сдающегося в плен, и деньги, выданные Кадудалем поверженным республиканцам. И слово и деньги не даром названы "мелочами" - и то и другое (а равно и заключительная дуэль) являются продуктами эстетики и жанра, своеобразной аналогией конголезского "дендизма" (на самом деле, в последних четырёх словах может не скрываться заслуживающего потраченного на чтение времени "смысла"). Как если бы Эдвард Сноуден вдруг попросил убежица в Украине и рассказал местным масс-медиа аналогичную предшествующей историю о everyday life of whistleblowers in Russia.
К слову, в районе IV главы у (редкого?) читателя может назреть глупый вопрос: отчего Ролан не убил собственного секунданта, англичанина, вместо человека, оскорбившего Бонапарта, но отличающегося равной решительностью, очевидно, способного реализовать собственный потенциал? Ответ на него может обнаружен выше и в оригинальном тексте.
С одной стороны, выбор-то межуд двумя людьми, лишающимися жизни. С другой - влияние противоположного избранному Дюма-папà решения оказалось бы катастрофическим для психики молодого человека - Ролан де Монтревель стал бы внимательнее к тщеславным людям, тщеславия не замечая, а изучая решения, называемые "историческими" ещё прежде того как в уме молодого человека образуется более-менее ёмкое определение истории и возможности участия в ней. Детальность сцен исполнилась бы вязкой этической патетики, а молодой человек к 22 годам начал (бы) отвешивать поклоны, подобно Бернадоту, лишь сестрам бонапартов, не смотря на состоявшийся минутой ранее напряжённый разговор с императорами в перспективе.
Напоследок, из "заметок лимонным соком на туфельках секретарши":
Всякий раз, когда Александр-папà зачинает своё "Мы видели.." - хочется ответить просто и твёрдо: "Не видели, нет, при всём уважении". Потому что не видели ведь! Автор, кто бы он ни был, в праве воображать что угодно о своих читателях, это правда, но навязывать им роль свидетелей того, что произошло на страницах романа - эт-то, простите, дерзость.