Шорох сургуча отозвался в самом дальнем углу анфилады:
- In nomine..mine..nenomi..lac..cla..clac..Dei..
- Самоубивство, спешите-смешите, читайте и тайте!
Мальчишка с кипой газет на Гуттенберговской тонзуре босоножил по раскалённым, омытым недавним валом, и не надеясь более когда-либо хоть на шаг подступиться к температурам здраво сохраняемых пепсей, накаливающимся вновь и вбровь булыжникам набережной Кржижановского.
- Чьё, где?
Навстречу мальчику спешили рабочие.
Конечно, босоножке только казалось, что трудяги спешили навстречу именно его скрещивающимся, сплетающимся с редкими и на редкость дикими ромашками, редчайшими геранями и совсем уж свободомыслящим бессмертником пальчиками ног с аккуратно огрызвенными ноготками. Внимание универсальных голиков шаолиньски сосредоточено было на двух таких привычных для межстраничного пролетариата вещах, как похмелье и начальство, в рассветном рассудке высовокуплявшихся в понятиях ещё более всеобъемлющих - "начмелье" и "похальстве", симптомах нездорового шага в ногу со временем.
- В бильярдной, това.. - мальчик запнулся, уловленный в сеть повседневной этики рядового газетоносца, явно конфликтующей с мальчишеской этикой повседневности. - гос.., братцы!
- Какие мы тебе братцы, Иродово семя!
Рабочие дружно сбросили кепки, фри-джазово замахнулись ими, клетчатыми и полосатыми, в бубен и яблоках, на сорванца, готовые устроить ему (и даже сорвать) прямо тут, на цивилизованном берегу Нудайя, настоящий курган из разноцветных и равновыцветших головных уборов. Рабочие предсказуемо в Средней Азии не бывали, но убеждённость в том, что курган сможет посоревноваться в культурной ценности с тамошними обиталищами мертвечинки была крепче одесского маргарина в норвежских фьордах.
- Ай-ай!
Любой уважающий себя мальчик рано или поздно пускается наутёк.
Для юных газетомётчиков наутёк становился втройне полезнее, чем для песочницевых, совокукольных, бахообразных и даже камуфлированных при первом пеленании экземпляров.
Сломя голову, за мальчуганом бросились смех, гогот и доморощенный сатир карманной породы каждого второго рабочего, на что каждый третий ответил совсем уж неприемлемым подзатыльником. Каждый шестой, пожелав вступиться за каждого второго, встретил препятствие головоломной зуботычины каждого первого. С тем каждый оставшийся приобрёл возможность вернуться к изначальной сосредоточенности, с лёгкостью славной микмакской антилопы вскакивая на трансконтинентальній рельс.
- Вот_же-брон_зо-ва_я-мз_з-з_да-свя_то-го_го-Фра_нци-ци_ска-а_а-а!
Смех, споткнувшись о забытого по неверию безликим арабом среди набережной иссине-посиневшего кита, райски чертыхаясь, богохульничая, словно неверно истолковавший самый первый и самый последний шаги в подвиге самооскопления евнух, загремел всею своею слоновьей костью с мавританским фаянсом и тёртыми калачами пуантилической нумерации по Анадиоменовым ступеням.
Углубившись в успокоительное чтение вслух, Эдульсия Метилична перебирала в струноласкательных пальцах сплетённые ожерельем, соблазнительно шершавые пряжечки - оригинальные изделия рук конголезского мастера, преподнесённые ей никем иным как Верховным Протуберанцем племени Баконго, в чьём плену Эдульсии довелось побывать немногим дольше, чем под венцом со скоропостижно отчалившим к ничем не заслужившим его присутствия Элевсинским проплешинам Эхинозием Туровичем.
Горный табак в орлином кисете лежал рядышком, на стопке книг, корешки которых намекали на духовное соглядатайство, как минимум, девятой части широкоупотребимых дам Фёдора Михайловича, что-то связаное с тайной исповеди и интересами миротворческих армий в Афганистане (официальная валлийская версия), прямо указывали на бестсойер "Божественной комедии", адаптированной под младенческий лепет, и ещё пару-тройку тюбиковых форматов ("По одному арабскому философу в секунду и на скорости света", "Харари вместо хлеба", "Что делать, если ваш сын - дочь вашего соседа, отправившегося колонизировать Марс, благополучно добравшегося пока до чуть менее популярной Алупки"). Общая высота книг не превышала протяжённости одной палки нунчак, внушительно круговращаемых Иль-Чайханем в таких прославивших его Школу боевых ремёсел кинолентах как "Выхухоль Крона", "Жжёный женьшень", "Тулонгсквик" и "Пашня QWERTY".
«Дождь не смоет пот ружейный.
Стены плоти апельсина.
За щекою – будто древо
Знаний, неподвластных богу
с чреслами Везувием.
За щекою – точно пуля
из горба верблюда Славы,
в дочь прицельного Полка.
За щекою – вечность язвы,
щекотавшей Ахиллеса
до пяты Христа народу.
Том коанов Августина.
Известь песен, пот ружей»
Смех, достигнув первейшей и нижайшей из ступеней Анадиоменовых, просто говоря, слёг, и если верить ощущениям в его единственных и незаменимых слёгких, надолго. Беззвучно ему наблюдался дымок, поднимавшийся над проголодавшимся Медведем. Бессловесно задавался он обездвиженным вопросом: "Откуда там, куда достигает взор мой насмешнический, взялся Медведь? И почему он не сыт?" - а также: "Кто и не слишком ли долго служит директором обессиленно наблюдаемого мной Зоопарка?"
Смех не спрашивал себя, чем он может помочь Медведю и Зоопарку, и больше не вспоминал о мальчишке, вины чьей в собственном падении не признал бы ни за какие государственные награды и неконституционные посты.
"Никто не посмеет меня бить теперь" можно считать последней мыслью смеха, спустя четверть минуты вступившего в контакт пост-третьей степени с ровным счётом 128 гиперфотогеничными калошами, хрустально хрустящими туфельками, маяковско-есенинскими башмаками, туристическими ботинками для невесомости, императорскими калигами, свободосовестливыми ластами и, достигнувшими пика популярности по прибытии смехом на судьбоносную ступень, шведскими сандалетами с прилагающимися (то есть приклеившимися) к ним предгрозовой белизны носками из овечьих грёз.
- Idei..dei..no..ino..mineno..minolac..lacmi..lacno..deicno..minela..lade..c
Шорох сургуча, будучи однажды помещённым в дальнем конце анфилады, единственный во всём архитектурном многообразии города не мог успокоиться, умудряясь при этом поддерживать на просторах облюбовавшей его паутинки исключительно светские взгляды на жизнь и роль не просто мыслящего существа, а овладевшего величайшим из даров повторения – Эхом – в ней.
..
Если случайночит достиг упомянутого "Если", роман сей и правда хорош. В случае же бьющего все рекорды раннего исласмкого гостеприимства* скачка коллентатора-олимпийца к вышепредставленному точию, утерявшему на дне непропорционально алчущей пиалы свою треть, в поисках уплотнившегося реноме - роман и того лучше. Таким может и поныне оставаться качественный приключенческий жанр любого объёма, любой идеологической подпитки - это был долгожданный вердикт, значит - сигнал о завершении предназначенного для обсуждения ответа златоками времени.
==
*підказки шукати в "Галактиці..тьху, merde, тобто, безумовно, Грамматиці цивілізацій"