Современная русская литература, которая все это время, на мой взгляд, тихонько доедала воображаемый двадцатый век (травма, война, постмодернистский монтаж, лего-язык, на который все время натыкаешься глазом как пяткой в темноте, замкадный мрак, натоптыши), внезапно вспомнила о каких-то более вечных вещах, потому что в книге Карины Шаинян обнаружились такие основательно забытые штуки как продуманный сюжет, объемные живые персонажи, хорошо и логично сконструированные сцены и диалоги, а главное – удивительное умение поглядеть в прошлое так, что оно выглядит историей, а не разверстой могилой.
Как редактор я бы, наверное, немного почистила текст от наслоений языка, но это действительно наслоения, а не стиль, с которым, как правило, ничего не поделаешь. Тут же достаточно просто немного проредить огромный полет таланта, и текст – и без того слишком хороший для русской литературы – станет более ясным и прозрачным, но за сюжетный сюжет, за живых живущих людей, и за регулярные промельки чего-то большого и, скажем так, нездешнего, я готова простить и некоторую стилистическую избыточность, а кроме того там много и совсем, совсем чистого, вроде:
«(…Из морозной темноты Яна смотрит сквозь стекло витрины, как в мутном желтом свете клубится черная масса взмыленных людей. На мгновение человеческое море расступается,
мелькает узкая, болотно-драповая мамина спина, а потом волны пальто, шуб и курток-алясок смыкаются вновь. Дверь магазина распахивается, и на улицу вываливается дядька в сдвинутой на затылок мохнатой ушанке. К мокрому лбу прилипла прядь светлых волос. Дядька прижимает к животу две сетки с мандаринами, яркими и блестящими, как игрушки.
Яна отворачивается от витрины и делает шаг за границу желтых прямоугольников света, в скрипучую тьму. Сдернутые зажатой в кулаке веревочкой санки запоздало догоняют ее, бьют под колени. Снег празднично пахнет оранжевым, и большие снежинки драгоценно сверкают на поверхности свежих сугробов. У ограды детского сада высится целая снежная гора. Ее склон укатан до стеклянного блеска; черные фигурки на санках с визгом соскальзывают вниз — одна за другой, догоняя и сбивая друг друга, и темная куча мала — отражение той, что толпится за стеклом магазина — копошится на вершине. Яна
смотрит на них издали, теребя меховые помпоны на завязках шапки, отворачивается и, проваливаясь по колено, забирается на высокий снежный отвал неподалеку от входа в магазин. На вершине она оступается и падает на спину. Снег взлетает пушистыми бурунчиками и каплями оседает на лице. Яна ловит их языком. В черном небе качаются звезды, блестящие, как снежинки. Визги с горки глохнут в снегу, облепившем голову.
Кто-то пыхтит, забираясь на сугроб; скрипят полозья санок.»