What do you think?
Rate this book
Неподведенные итоги
Эта книга представляет собой размышления Эльдара Рязанова о жизни, судьбе и творчестве. Автор делится своими воспоминаниями о встречах с интересными людьми, рассуждает о кино и искусстве, подводит итоги своей насыщенной карьеры. В формате автобиографических заметок раскрываются личные переживания и философские размышления, которые могут заинтересовать читателей своим искренним и увлекательным изложением.
- GenresNonfiction
507 pages, Hardcover
Published January 1, 1995
2 people are currently reading
7 people want to read
About the author
Eldar Ryazanov
27 books3 followersEldar Aleksandrovich Ryazanov (Russian: Эльдар Александрович Рязанов; b. 18 November 1927) is a Soviet/Russian film director whose comedies, satirizing the daily life of the country, are very famous throughout the former Soviet Union.
He was named a People's Artist of the USSR in 1984, and received the USSR State Prize in 1977. He won the Nika Award in the category Best Director in 1991. The asteroid 4258 Ryazanov is named after him.
Among his most famous films are Carnival Night (1955), Hussar Ballad (1962), Beware of the Car (1966), The Irony of Fate (1975), Office Romance (1977), The Garage (1979), and A Cruel Romance (1984). Ryazanov's main genre is tragicomedy.
He was named a People's Artist of the USSR in 1984, and received the USSR State Prize in 1977. He won the Nika Award in the category Best Director in 1991. The asteroid 4258 Ryazanov is named after him.
Among his most famous films are Carnival Night (1955), Hussar Ballad (1962), Beware of the Car (1966), The Irony of Fate (1975), Office Romance (1977), The Garage (1979), and A Cruel Romance (1984). Ryazanov's main genre is tragicomedy.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 4 of 4 reviews
June 28, 2018
Liked these memoirs a lot! Although it is not memoirs exactly: Эльдар Рязанов does not talk about his life overall, and you wouldn’t learn much about his family, friends, relationships with people, etc. from this book. The book is dedicated to his work: mostly movies, to a lesser extent — work on television and literature work (verses, scenarios).
Nevertheless, I never thought that it would be so interesting to read about various “technical” aspects of movie creation, about actors’ work, about collisions with Soviet censorship and ideology. I still love some of his movies (“Ирония судьбы, или С лёгким паром!”, “Служебный роман,” “Гараж,” “Вокзал для двоих”), despite all the disgust towards “Soviet culture” as a phenomenon. However, he told very interesting things even about movies that I consider stupid or overall empty (like “Невероятные приключения итальянцев в России,” “Карнавальная ночь,” “Человек ниоткуда”) or just do not like on some personal level (“Берегись автомобиля,” “Небеса обетованные”) or have not watched at all (“Гусарская баллада,” “О бедном гусаре замолвите слово,” “Жестокий романс,” “Дорогая Елена Сергеевна”). He talks about them as a professional, with a lot of very cool insider information, consideration, and depth that make you to rethink your attitude.
I should warn that he has a peculiar writing style — very formal, dry, sometimes ridiculously “scientific.” It is bewildering and off-putting from the beginning (seriously, it’s wild to read about humor something like that: “Во-первых, юмор — категория социальная. Каждое веселое сочинение, полюбившееся читателям или зрителям, как правило, содержит в себе намеки, насмешки, сатирическое разоблачение пороков, слабостей, извращений, присущих именно такому-то обществу и его деятелям именно в такой-то отрезок времени. Юмор, а особенно сатира всегда злободневны. И то, что современники сатирика понимали часто с полуслова, другому поколению становилось неясным, требовало примечаний, разъяснений” — page after page… yeah). However, later you get used to it and stop paying attention.
Of course, for me, the most interesting and significant aspects were “social” — interaction between “creative people” and official ideology of the USSR, censorship, authorization, various impediments and sanctions, etc. At first, there was not much of such information, as Эльдар Рязанов was making quite “innocent,” light-weight movies, and I even considered him “a conformist” in a bad sense of the word (and he probably WAS a conformist initially). However, the more meaningful his movies became, the more collisions with censorship, official ideology, and authorities overall appeared.
In this regard, one of the most interesting movies was “О бедном гусаре замолвите слово” — I am watching it right now, because I’ve never done it before, and I feel obliged (and intrigued!) to watch it after everything I know about this movie now. I would say that it SHOULD be watched together with Эльдар Рязанов’s memoirs about it, as the things that were censored from the movie say much more about it than the things that were allowed.
Look at this, for example:
“Перед визитом к Мамедову нас приняли руководители «Экрана» — Б. Хессин и Г. Грошев. Они бормотали что-то о «неправильной ориентации режиссерского сценария». Мы поначалу не понимали, чего они хотят, так как вещи своими именами не назывались, — Хессин с Трошевым все юлили, ходили вокруг да около. Тогда мы с Гориным взорвались, повысили голос и стали говорить, что не понимаем мелочных придирок. И тут руководители «Экрана» открыли карты: оказывается, встал вопрос о закрытии «Гусара». «Дело в том, — мы не верили своим ушам, — что в сценарии очернено „третье отделение“. Этой тайной канцелярии времен Николая Первого в вашем сценарии придано слишком большое значение, и изображена она чересчур негативно…»
Господи! Думал ли Бенкендорф, что через сто с лишним лет его честь будут защищать коммунисты, руководители советского телевидения, активные «строители социалистической России»!
Конечно, забота о «третьем отделении» была понятна: руководители «Экрана» до смерти боялись огорчить ведомство, расположенное на площади Дзержинского. Они не понимали, что, ставя знак равенства между «третьим отделением» времен царизма и нынешней госбезопасностью, они выдавали себя с головой. Они, конечно, угадали наши намерения и стремились, обеляя николаевскую жандармерию, вступиться тем самым за КГБ.
Потом нас поволокли к Мамедову. Энвер Назимович на этот раз был не совсем «в форме». В его кабинете на экранах многочисленных телевизионных мониторов мелькали скованные, с испуганными глазами, лица, которые косноязычно или же читая по бумажке казенные слова одобряли «помощь» Афганистану.
Мамедов довольно путано объяснил нам сложность международной ситуации, говорил что-то о Саудовской Аравии, о проливах между Азией и Африкой. Эти проливы, по сути, нефтяное горло, которое мы, войдя в Афганистан, сможем взять рукой… В общем, «третье отделение» надо из сценария убрать, или же картину придется закрыть.
Мы вышли оглушенные. Мы не ждали подобного поворота и оказались к нему не готовы. А сценарий был закончен, он был уже выверен для типографии, прошел все положенные инстанции для печати. Короче, его можно было отдавать в мосфильмовскую типографию — печатать!
Однако после визита в Останкино стало ясно — по этому сценарию снимать уже не удастся. Или его придется коренным образом переработать, или картина попросту не состоится.
(…)
Перед Гориным и мной встала странная задача — нам предстояло либо обелить в нашем сценарии жандармское «третье отделение», либо найти какой-то хитрый выход, чтобы сюжетная интрига двигалась, но «тайная канцелярия» как бы была ни при чем.
(…)
Если в первоначальном варианте сценария действовал жандармский майор Мерзляев, то в новой версии он сменил военный мундир на штатский сюртук и превратился из профессионального блюстителя порядка в любителя этого дела, в добровольца, в стукача по вдохновению. Однако этой метаморфозы оказалось мало, чтобы привести в действие фабулу — ведь те услуги, что оказывались офицеру-жандарму из-за одной только принадлежности его к специальным войскам, для штатского никто бы делать не стал. Поэтому мы наделили нашего Мерзляева графским титулом и дали ему чин действительного тайного советника. Мы дали ему и должность «чиновника по особым поручениям». В фильме он говорил: «Дайте мне поручение, а уж особым я его и сам сделаю…» Тайного осведомителя «третьего отделения», платного агента Артюхова (каким он был в первой версии) мы сделали личным камердинером графа, его верной тенью. Но, чтобы оправдать те подлости, которые совершал Артюхов в качестве наемного осведомителя, пришлось придумать мотив для аналогичного поведения слуги, крепостного. Теперь, по сценарию, он стал заниматься провокациями и вообще пускаться во все тяжкие лишь потому, что ему была обещана графом «вольная».
После замены социальных характеристик действующих лиц сценарий затрещал по швам. Стали казаться неправдоподобными поступки персонажей. Пришлось искать новые мотивировки, по сути, шла кардинальная переработка вещи. Причем все это происходило на ходу, ибо весь фронт подготовительных работ не прерывался.”
Or this:
“Потом было приказано выбросить четверостишие М. Ю. Лермонтова. Поясню: в эпизоде «Выбор натуры» Мерзляев с приспешниками и актер Бубенцов искали в окрестностях Губернска место, где надо будет произвести фальшивый расстрел мнимого заговорщика, которого изобразит провинциальный трагик. Цитирую текст сцены:
“— Ага… значит, партнеров ставим там… кстати, сколько их? — спросил артист.
— Пять гусар и офицер, — подсказал Артюхов.
— Извините, господин граф, я просто хочу понять мизансцену… Ага… так… они стоят там, я выхожу, гордо оборачиваюсь… кричу… Кстати, если рублик накинете, я могу и стихами: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ…»
— Стихами не надо, — жестко пресек декламацию Мерзляев. — Ваши выкрики мы уже оговорили…”
Хессин, буквально повторяя Мерзляева, сказал:
— Стихов не надо! Во всяком случае, этих!
— Но это же Лермонтов! — взъерепенился я. — Это классика! Мы эти стихи в третьем классе проходили!.. Это ведь…
— Не надо! — перебил меня Борис Михайлович. — И сами понимаете почему.
И в фильме Евгений Леонов декламировал другие строчки: «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой…»”
Crazy, huh?
Similarly, the ideas that were not allowed to be made into movies also say you a lot about the whole atmosphere in the society (“Сирано де Бержерак” with Евгений Евтушенко in the main role, “Мастер и Маргарита”).
Also, I was very surprised to learn that Эльдар Рязанов was not only the director of his movies, but also author/co-author of most of his scenarios (and not a formal one!) and author of many verses/songs (“У природы нет плохой погоды,” “Мы не пашем, не сеем, не строим — мы гордимся общественным строем,” “Я, словно бабочка к огню”). He looks like a very professional and rich personality.
As I said, Эльдар Рязанов does not talk much about his life or anything not related to his work. And I learned these things only later, from other sources:
“Батько ж Рязанова вдруге одружився, у нього народилася донька.
У 1938-му його заарештували і дали п’ять років. Рязанов-старший втік з табору. Його впіймали і додали десять років, а в цілому він відсидів 17. У роки війни Ельдар написав батькові листа і отримав відповідь з лаконічн��м описом північної природи.
На початку 1960-х батько знайшов сина за його фільмами.
“Але близького контакту не вийшло: прийшла зовсім чужа, зламана життям людина, – згадував Рязанов. – Дружину і дочку він не знайшов… Я дав йому всі гроші, які мав при собі, і він зник на чотири роки, не маючи права жити в Москві. Після реабілітації все-таки перебрався до столиці, через кілька місяців помер, і я приїхав на його похорон “.
—
“В интервью радиостанции «Эхо Москвы» в 2011 году Эльдар Рязанов дал преимущественно положительную оценку деятельности и личности Бориса Ельцина, а самой большой ошибкой экс-президента назвал назначение Владимира Путина своим преемником. В том же году вместе с другими деятелями культуры и правозащитниками подписал открытое письмо с требованием отменить «антиконституционный запрет на регистрацию новых партий» и допустить к выборам все политические силы страны.
Высказывался против уголовного преследования фигурантов «Дела ЮКОСа» и участниц группы «Pussy Riot». Призывал москвичей принять участие в акциях протеста против Федерального закона № 272 (т.н. «Закона Димы Яковлева»), запретившего усыновление российских детей гражданами США. В марте 2014 года в числе других кинематографистов режиссёр подписал опубликованное «КиноСоюзом» открытое письмо с осуждением «российской военной интервенции в Украину» и «беспрецедентной антиукраинской кампании, развязанной российскими государственными каналами», а также принял участие в работе «Конгресса интеллигенции против войны, самоизоляции России и реставрации тоталитаризма».
На протяжении многих лет Рязанов последовательно выступал в защиту животных: за принятие соответствующего федерального закона, расследование фактов жестокого обращения, создание цирков без номеров с дрессировкой. Поддерживал кандидатуру экологической активистки Евгении Чириковой на выборах мэра Химок 2012 года.”
However, his “personal ideology” becomes more and more obvious near the end of the book.
Among the last words of the memoirs, in the epilogue, are these:
“7 ноября (25 октября по старому стилю) 1917 года я считаю трагической датой в жизни нашего Отечества. Надеюсь, придет время, когда в этот день повсюду в России будут вывешиваться траурные знамена. Ибо в этот день наша Родина свернула с общечеловеческого, цивилизованного пути и направилась под водительством коммунистической партии в исторический тупик. К сожалению, народ оказался очень восприимчивым к демагогическому лозунгу «Грабь награбленное». Многим миллионам пришлась по сердцу психология погромщика, полюбилась мораль мародера, прикипели к душе повадки убийцы. Иначе чем можно объяснить казни священников, расстрелы инакомыслящих, глумление над храмами, уничтожение архитектурных памятников, эпидемию доносительства, сладострастное исполнение беззаконных смертных приговоров. Могут сказать, сработал страх перед ЧК. Но страх пришел позже, когда все поняли, что большевики шутить не умеют. И тогда подлый страх перерос в леденящий ужас, сковавший души миллионов. Седьмого ноября началось семидесятилетнее царство жлобов. Да, впрочем, оно не кончилось…
Жить бы мне
В такой стране,
Чтобы ей гордиться.
Только мне
В большом говне
Довелось родиться.
Не помог
России Бог,
Царь или республика.
Наш народ
Ворует, пьет,
Гадит из-за рублика.
Обмануть,
Предать, надуть,
Обокрасть — как славно-то!
Страшен путь
Во мрак и жуть,
Родина державная.
Сколько лет
Все нет и нет
Жизни человеческой.
Мчат года…
Всегда беда
Над тобой Отечество.
В 1991 году в одночасье рухнул коммунистический страшила или, как еще называли Советский Союз, империя зла. Колосс, пугавший весь мир, оказался на глиняных ногах. И почудилось: начинается новая жизнь, мы возвращаемся в лоно нормальных стран. Да где там! Мы и сейчас идем «своим» путем. Это ленинское заклятие — «своим путем» — продолжает зловеще висеть над страной.
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить,
— эти прекрасные тютчевские слова, продиктованные, несомненно, самыми добрыми чувствами, сыграли в нашей истории печальную роль. Этими строчками оправдывались злодейства, объяснялись преступления, покрывалось беззаконие.
Мол, «можно только верить»! Как же дошли мы до жизни такой? Кого винить? Кто довел великую страну и великий народ до хаоса, сумятицы, неразберихи? Как всегда у нас виноватых не находят. А виноваты-то мы сами. Сами, все вместе. Весь народ, который темен, необразован, послушен, доверчив. Говорят, большевики испортили русский национальный характер. Наверное, в чем-то и испортили. Но в эпоху Петра, когда социализмом не пахло, русский купец всучивал воюющему царю сырой порох и гнилое сукно для шинелей. А когда эти народные черты скрестились с коммунистическими идеями и, главным образом, коммунистической практикой, то образовалась «гремучая адская смесь». На то, чтобы разгрести завалы в душах людей, понадобятся десятилетия. А то и века. Самое главное — это просвещать одураченный, запутавшийся, дремучий народ. Объяснять, что хорошо, а что плохо, что нравственно, а что преступно. Ибо грани между добром и злом стерты, едва различимы. «Сейте разумное, доброе, вечное…» — призывал Некрасов, и сейчас его слова мне кажутся особенно справедливыми.”
Nevertheless, I never thought that it would be so interesting to read about various “technical” aspects of movie creation, about actors’ work, about collisions with Soviet censorship and ideology. I still love some of his movies (“Ирония судьбы, или С лёгким паром!”, “Служебный роман,” “Гараж,” “Вокзал для двоих”), despite all the disgust towards “Soviet culture” as a phenomenon. However, he told very interesting things even about movies that I consider stupid or overall empty (like “Невероятные приключения итальянцев в России,” “Карнавальная ночь,” “Человек ниоткуда”) or just do not like on some personal level (“Берегись автомобиля,” “Небеса обетованные”) or have not watched at all (“Гусарская баллада,” “О бедном гусаре замолвите слово,” “Жестокий романс,” “Дорогая Елена Сергеевна”). He talks about them as a professional, with a lot of very cool insider information, consideration, and depth that make you to rethink your attitude.
I should warn that he has a peculiar writing style — very formal, dry, sometimes ridiculously “scientific.” It is bewildering and off-putting from the beginning (seriously, it’s wild to read about humor something like that: “Во-первых, юмор — категория социальная. Каждое веселое сочинение, полюбившееся читателям или зрителям, как правило, содержит в себе намеки, насмешки, сатирическое разоблачение пороков, слабостей, извращений, присущих именно такому-то обществу и его деятелям именно в такой-то отрезок времени. Юмор, а особенно сатира всегда злободневны. И то, что современники сатирика понимали часто с полуслова, другому поколению становилось неясным, требовало примечаний, разъяснений” — page after page… yeah). However, later you get used to it and stop paying attention.
Of course, for me, the most interesting and significant aspects were “social” — interaction between “creative people” and official ideology of the USSR, censorship, authorization, various impediments and sanctions, etc. At first, there was not much of such information, as Эльдар Рязанов was making quite “innocent,” light-weight movies, and I even considered him “a conformist” in a bad sense of the word (and he probably WAS a conformist initially). However, the more meaningful his movies became, the more collisions with censorship, official ideology, and authorities overall appeared.
In this regard, one of the most interesting movies was “О бедном гусаре замолвите слово” — I am watching it right now, because I’ve never done it before, and I feel obliged (and intrigued!) to watch it after everything I know about this movie now. I would say that it SHOULD be watched together with Эльдар Рязанов’s memoirs about it, as the things that were censored from the movie say much more about it than the things that were allowed.
Look at this, for example:
“Перед визитом к Мамедову нас приняли руководители «Экрана» — Б. Хессин и Г. Грошев. Они бормотали что-то о «неправильной ориентации режиссерского сценария». Мы поначалу не понимали, чего они хотят, так как вещи своими именами не назывались, — Хессин с Трошевым все юлили, ходили вокруг да около. Тогда мы с Гориным взорвались, повысили голос и стали говорить, что не понимаем мелочных придирок. И тут руководители «Экрана» открыли карты: оказывается, встал вопрос о закрытии «Гусара». «Дело в том, — мы не верили своим ушам, — что в сценарии очернено „третье отделение“. Этой тайной канцелярии времен Николая Первого в вашем сценарии придано слишком большое значение, и изображена она чересчур негативно…»
Господи! Думал ли Бенкендорф, что через сто с лишним лет его честь будут защищать коммунисты, руководители советского телевидения, активные «строители социалистической России»!
Конечно, забота о «третьем отделении» была понятна: руководители «Экрана» до смерти боялись огорчить ведомство, расположенное на площади Дзержинского. Они не понимали, что, ставя знак равенства между «третьим отделением» времен царизма и нынешней госбезопасностью, они выдавали себя с головой. Они, конечно, угадали наши намерения и стремились, обеляя николаевскую жандармерию, вступиться тем самым за КГБ.
Потом нас поволокли к Мамедову. Энвер Назимович на этот раз был не совсем «в форме». В его кабинете на экранах многочисленных телевизионных мониторов мелькали скованные, с испуганными глазами, лица, которые косноязычно или же читая по бумажке казенные слова одобряли «помощь» Афганистану.
Мамедов довольно путано объяснил нам сложность международной ситуации, говорил что-то о Саудовской Аравии, о проливах между Азией и Африкой. Эти проливы, по сути, нефтяное горло, которое мы, войдя в Афганистан, сможем взять рукой… В общем, «третье отделение» надо из сценария убрать, или же картину придется закрыть.
Мы вышли оглушенные. Мы не ждали подобного поворота и оказались к нему не готовы. А сценарий был закончен, он был уже выверен для типографии, прошел все положенные инстанции для печати. Короче, его можно было отдавать в мосфильмовскую типографию — печатать!
Однако после визита в Останкино стало ясно — по этому сценарию снимать уже не удастся. Или его придется коренным образом переработать, или картина попросту не состоится.
(…)
Перед Гориным и мной встала странная задача — нам предстояло либо обелить в нашем сценарии жандармское «третье отделение», либо найти какой-то хитрый выход, чтобы сюжетная интрига двигалась, но «тайная канцелярия» как бы была ни при чем.
(…)
Если в первоначальном варианте сценария действовал жандармский майор Мерзляев, то в новой версии он сменил военный мундир на штатский сюртук и превратился из профессионального блюстителя порядка в любителя этого дела, в добровольца, в стукача по вдохновению. Однако этой метаморфозы оказалось мало, чтобы привести в действие фабулу — ведь те услуги, что оказывались офицеру-жандарму из-за одной только принадлежности его к специальным войскам, для штатского никто бы делать не стал. Поэтому мы наделили нашего Мерзляева графским титулом и дали ему чин действительного тайного советника. Мы дали ему и должность «чиновника по особым поручениям». В фильме он говорил: «Дайте мне поручение, а уж особым я его и сам сделаю…» Тайного осведомителя «третьего отделения», платного агента Артюхова (каким он был в первой версии) мы сделали личным камердинером графа, его верной тенью. Но, чтобы оправдать те подлости, которые совершал Артюхов в качестве наемного осведомителя, пришлось придумать мотив для аналогичного поведения слуги, крепостного. Теперь, по сценарию, он стал заниматься провокациями и вообще пускаться во все тяжкие лишь потому, что ему была обещана графом «вольная».
После замены социальных характеристик действующих лиц сценарий затрещал по швам. Стали казаться неправдоподобными поступки персонажей. Пришлось искать новые мотивировки, по сути, шла кардинальная переработка вещи. Причем все это происходило на ходу, ибо весь фронт подготовительных работ не прерывался.”
Or this:
“Потом было приказано выбросить четверостишие М. Ю. Лермонтова. Поясню: в эпизоде «Выбор натуры» Мерзляев с приспешниками и актер Бубенцов искали в окрестностях Губернска место, где надо будет произвести фальшивый расстрел мнимого заговорщика, которого изобразит провинциальный трагик. Цитирую текст сцены:
“— Ага… значит, партнеров ставим там… кстати, сколько их? — спросил артист.
— Пять гусар и офицер, — подсказал Артюхов.
— Извините, господин граф, я просто хочу понять мизансцену… Ага… так… они стоят там, я выхожу, гордо оборачиваюсь… кричу… Кстати, если рублик накинете, я могу и стихами: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ…»
— Стихами не надо, — жестко пресек декламацию Мерзляев. — Ваши выкрики мы уже оговорили…”
Хессин, буквально повторяя Мерзляева, сказал:
— Стихов не надо! Во всяком случае, этих!
— Но это же Лермонтов! — взъерепенился я. — Это классика! Мы эти стихи в третьем классе проходили!.. Это ведь…
— Не надо! — перебил меня Борис Михайлович. — И сами понимаете почему.
И в фильме Евгений Леонов декламировал другие строчки: «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой…»”
Crazy, huh?
Similarly, the ideas that were not allowed to be made into movies also say you a lot about the whole atmosphere in the society (“Сирано де Бержерак” with Евгений Евтушенко in the main role, “Мастер и Маргарита”).
Also, I was very surprised to learn that Эльдар Рязанов was not only the director of his movies, but also author/co-author of most of his scenarios (and not a formal one!) and author of many verses/songs (“У природы нет плохой погоды,” “Мы не пашем, не сеем, не строим — мы гордимся общественным строем,” “Я, словно бабочка к огню”). He looks like a very professional and rich personality.
As I said, Эльдар Рязанов does not talk much about his life or anything not related to his work. And I learned these things only later, from other sources:
“Батько ж Рязанова вдруге одружився, у нього народилася донька.
У 1938-му його заарештували і дали п’ять років. Рязанов-старший втік з табору. Його впіймали і додали десять років, а в цілому він відсидів 17. У роки війни Ельдар написав батькові листа і отримав відповідь з лаконічн��м описом північної природи.
На початку 1960-х батько знайшов сина за його фільмами.
“Але близького контакту не вийшло: прийшла зовсім чужа, зламана життям людина, – згадував Рязанов. – Дружину і дочку він не знайшов… Я дав йому всі гроші, які мав при собі, і він зник на чотири роки, не маючи права жити в Москві. Після реабілітації все-таки перебрався до столиці, через кілька місяців помер, і я приїхав на його похорон “.
—
“В интервью радиостанции «Эхо Москвы» в 2011 году Эльдар Рязанов дал преимущественно положительную оценку деятельности и личности Бориса Ельцина, а самой большой ошибкой экс-президента назвал назначение Владимира Путина своим преемником. В том же году вместе с другими деятелями культуры и правозащитниками подписал открытое письмо с требованием отменить «антиконституционный запрет на регистрацию новых партий» и допустить к выборам все политические силы страны.
Высказывался против уголовного преследования фигурантов «Дела ЮКОСа» и участниц группы «Pussy Riot». Призывал москвичей принять участие в акциях протеста против Федерального закона № 272 (т.н. «Закона Димы Яковлева»), запретившего усыновление российских детей гражданами США. В марте 2014 года в числе других кинематографистов режиссёр подписал опубликованное «КиноСоюзом» открытое письмо с осуждением «российской военной интервенции в Украину» и «беспрецедентной антиукраинской кампании, развязанной российскими государственными каналами», а также принял участие в работе «Конгресса интеллигенции против войны, самоизоляции России и реставрации тоталитаризма».
На протяжении многих лет Рязанов последовательно выступал в защиту животных: за принятие соответствующего федерального закона, расследование фактов жестокого обращения, создание цирков без номеров с дрессировкой. Поддерживал кандидатуру экологической активистки Евгении Чириковой на выборах мэра Химок 2012 года.”
However, his “personal ideology” becomes more and more obvious near the end of the book.
Among the last words of the memoirs, in the epilogue, are these:
“7 ноября (25 октября по старому стилю) 1917 года я считаю трагической датой в жизни нашего Отечества. Надеюсь, придет время, когда в этот день повсюду в России будут вывешиваться траурные знамена. Ибо в этот день наша Родина свернула с общечеловеческого, цивилизованного пути и направилась под водительством коммунистической партии в исторический тупик. К сожалению, народ оказался очень восприимчивым к демагогическому лозунгу «Грабь награбленное». Многим миллионам пришлась по сердцу психология погромщика, полюбилась мораль мародера, прикипели к душе повадки убийцы. Иначе чем можно объяснить казни священников, расстрелы инакомыслящих, глумление над храмами, уничтожение архитектурных памятников, эпидемию доносительства, сладострастное исполнение беззаконных смертных приговоров. Могут сказать, сработал страх перед ЧК. Но страх пришел позже, когда все поняли, что большевики шутить не умеют. И тогда подлый страх перерос в леденящий ужас, сковавший души миллионов. Седьмого ноября началось семидесятилетнее царство жлобов. Да, впрочем, оно не кончилось…
Жить бы мне
В такой стране,
Чтобы ей гордиться.
Только мне
В большом говне
Довелось родиться.
Не помог
России Бог,
Царь или республика.
Наш народ
Ворует, пьет,
Гадит из-за рублика.
Обмануть,
Предать, надуть,
Обокрасть — как славно-то!
Страшен путь
Во мрак и жуть,
Родина державная.
Сколько лет
Все нет и нет
Жизни человеческой.
Мчат года…
Всегда беда
Над тобой Отечество.
В 1991 году в одночасье рухнул коммунистический страшила или, как еще называли Советский Союз, империя зла. Колосс, пугавший весь мир, оказался на глиняных ногах. И почудилось: начинается новая жизнь, мы возвращаемся в лоно нормальных стран. Да где там! Мы и сейчас идем «своим» путем. Это ленинское заклятие — «своим путем» — продолжает зловеще висеть над страной.
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить,
— эти прекрасные тютчевские слова, продиктованные, несомненно, самыми добрыми чувствами, сыграли в нашей истории печальную роль. Этими строчками оправдывались злодейства, объяснялись преступления, покрывалось беззаконие.
Мол, «можно только верить»! Как же дошли мы до жизни такой? Кого винить? Кто довел великую страну и великий народ до хаоса, сумятицы, неразберихи? Как всегда у нас виноватых не находят. А виноваты-то мы сами. Сами, все вместе. Весь народ, который темен, необразован, послушен, доверчив. Говорят, большевики испортили русский национальный характер. Наверное, в чем-то и испортили. Но в эпоху Петра, когда социализмом не пахло, русский купец всучивал воюющему царю сырой порох и гнилое сукно для шинелей. А когда эти народные черты скрестились с коммунистическими идеями и, главным образом, коммунистической практикой, то образовалась «гремучая адская смесь». На то, чтобы разгрести завалы в душах людей, понадобятся десятилетия. А то и века. Самое главное — это просвещать одураченный, запутавшийся, дремучий народ. Объяснять, что хорошо, а что плохо, что нравственно, а что преступно. Ибо грани между добром и злом стерты, едва различимы. «Сейте разумное, доброе, вечное…» — призывал Некрасов, и сейчас его слова мне кажутся особенно справедливыми.”
January 6, 2024
Первый и самый главный урок, который я извлёк из этой книги, это то, что надо знать себе цену и требовать к себе (от других и в первую очередь от себя!) уважение и справедливость.
И как продолжение, идти до конца для восстановления истины, когда она нарушена!
Второй урок - важность обладания tenacity, то есть умения заставить людей делать то, что тебе нужно. Иными словами, добиваться своего, какие бы преграды не были на пути.
И как продолжение, идти до конца для восстановления истины, когда она нарушена!
Второй урок - важность обладания tenacity, то есть умения заставить людей делать то, что тебе нужно. Иными словами, добиваться своего, какие бы преграды не были на пути.
November 12, 2013
Interesting journey into the movies I loved and genius who had made them. This book will give you an in depth look of Soviet cinematography, will tell some interesting details of your favorite movies and stars. Re-watching some of his classics while reading this book was a truly fantastic experience.
March 24, 2012
Бросил, еле осилив половину. Взялся читать под впечатлением "Безбилетного пассажира" Данелия, но предвкушение сменилось жутким разочарованием - такое впечатление, будто это писалось в застойные годы. Странно…
Displaying 1 - 4 of 4 reviews