Каждый человек живет свою жизнь. Некоторым, впрочем, выпадает прожить несколько жизней — как автору книги Олегу Радзинскому. Советское привилегированное детство в писательской семье со знаменитой фамилией и антисоветская мятежная юность, тюрьма и ссылка, лесоповал в Сибири и путешествия по джунглям Южной Америки, работа учителя в московской школе и карьера банкира на Уолл-стрит в Нью-Йорке — такого хватило бы на многих людей. Олег Радзинский прожил эти жизни один, и теперь читатели могут прожить их вместе с ним.
Олег Радзинский заканчивал филологический факультет МГУ, когда в 1982 г. был арестован КГБ и впоследствии осужден по обвинению в "антисоветской агитации и пропаганде". Освобожден в 1987-м, в том же году эмигрировал в США. После аспирантуры Колумбийского университета по специальности "международные финансы" и многолетней работы на Уолл-стрит вернулся в Москву в 2002-м, чтобы возглавить Совет директоров крупнейшей российской интернет-компании Rambler. Он оставался на этом посту до 2006 года. В настоящее время живет во Франции.
Где-то на середине книги в сети попался пост Подрабинека о том, что все было совсем не так, что поубавило восторгов от текста. Уж очень все гладко. О.Э. многократно говорит о том, что книжное детство и театральная семья оказали на него большое влияние: видимо, поэтому любую жизненную ситуацию он как бы переносит на сцену, наблюдая и оценивая персонажей со стороны, даже если пишет о себе. Случайных жизней всего 6 и они не закончены - рассказывать о быте эмиграции пока автору не интересно (или нечего?). Советую относиться как к художественной литературе с долей вымысла и приукрашивания прошлого.
Книга читается легко и быстро, хотя в история автора, не легкая и не быстрая, а скорее длинная и тягучая. Именно мне было очень интересно читать, так как написано моим современником и человеком в последствии (после иммиграции) жизнью в чем то параллельную с моей. Я думаю, что если бы Олег Радзинский открыл профиль в facebooke, то у нас бы были сотни совместных знакомых, из разных наших с ним параллельных жизней. Это неприметно, делает для меня эту книгу еще более значительной и интересной. Когда я читала книги Солженицина, и другие лагерные воспоминания, это все же было про "давно", как про про войну. А тут, автор, который меня старше всего на 10 лет. Это, безусловно, дает книге более страшный окрас. Радзинский, конечно потрясающий рассказчик и его взгляд на свою жизнь, как совершенно случайную---умиляет. Он все время над собой смеется и это конечно радует и вдохновят.
Отношения индивида и государства это тема, котора не устаревает для меня никогда. У любого человека хочется спросить, как он выжил и как сохранил себя. И неважно, диссидент это или простой обыватель. Олег Радзинский был диссидентом, но позиционирует он себя как обыватель, или вернее наблюдатель. Он рассказывает о своём невероятно смелом опыте тюрьмы и ссылке иронично-повествовательно. Я не герой, говорит он, просто так получилось. А иногда он говорит, я был молодой тщеславный идиот. Этот иронично-наблюдательный тон вызывает огромное уважение.
Очень хорошо написанная биография (неполная, ждём следующий том про эмиграцию) человека с непростой и интересной судьбой: сын известного писателя, "золотая молодёжь", диссидент, зэк. Здорово.
Книга читается легко и неплохо написана. Автор писал ее уже в зрелом возрасте и для меня удивительно зачем он представил себя таким идиотиком, просто сдуру оказавшимся в тюрьме. Ни за идею, ни за реально преступление, а просто из-за юношеского максимализма.
Не понравился мат в книге. Бывают книги, где он к месту, выражая эмоции, делая речь более колоритной. Но тут самый гнусный вариант - мат, которым разговаривают между собой уголовники. Уныло и без эмоций, они иначе не умеют, а звучит мерзко и противно.
Автор сам начитывает аудиокнигу и в нескольких местах отвлекается от текста и говорит что-то в дополнение к печатному варианту. И даже в этих дополнениях, говоря уже от своего лица сейчас и тут, он говорит этим же бытовым матом. Так что на художественный прием передачи тюремного быта это уже не спишешь.
Автор постоянно повторяет, что он был как бы сторонним наблюдателем и не вживался всерьез в тюремную действительность. Но вместе с тем, давая пояснения от лица себя сегодняшнего, он демонстрирует полную включенность в тюремную систему ценностей, всерьез рассуждая, что "правильно" или нет. Меня это просто изумляло - человеку за 60, у него уже хорошее образование, а он всерьез начинает обсуждать, как правильно вести себя в камере - не с точки зрения выживания, что еще можно было бы понять, а с точки зрения "ценностей" тюремного сообщества.
есть категория мужчин - выглядят хорошо, говорят ещё лучше и ты начинаешь сомневаться - а не показалась ли тебе эта фальш в тоне ироничного самоучижения. его современники говорят о другом герое нашего времени. к сожалению он преподносит это как автобиографию, мемура, и даже если учесть что где то все немножко приукрашивают человеку которые всю книгу говорит о своих моральных устоях такое лицемерие не простительно
Что импонирует. Оглядываясь на череду прожитых лет, человек склонен воспринимать минувшее как судьбу. Иррациональное чувство (божественного, если угодно) предопределения защищает от боли и абсурда случившегося. Нужно обладать здравомыслием и храбростью, чтобы смотреть на свою жизнь как на ломанную кривую, узловые точки которой определялись случайными обстоятельствами. Автору «Случайных жизней» эти добродетели, очевидно, присущи.
Что смущает. Олег Эдвардович предельно самокритичен. Объясняет гражданский подвиг юношеским тщеславием. Приписывает отвагу безрассудному любопытству. Дивится тому, как рефлекторное действие, пройдя по сарафанному радио, оборачивается легендарным поступком. Но — странное дело — в итоге получается портрет совершенно безупречного героя. Единственный проступок, который заставляет автора стыдиться («с��ыдно до сих пор и всегда будет стыдно»), — предательские мысли (!) о спасении собственной шкуры в минуту смертельной опасности.
Что достойно сочувствия в духе любящей доброты буддистов. Лишь в одном месте в гобелене с автопортретом рыцаря без страха и упрёка обнаруживается прореха. Автор признаётся в извечной неприкаянности: «чужой среди своих, не ставший своим среди чужих». Человек, которому довелось черпать жизнь такой широкой чашей, что в неё поместились самые крайние её проявления, человек, чьих достижений хватило бы на несколько достойных биографий, вдруг сетует на то, что жил чуть ли не чужими жизнями.