Horn of Oberon: Jean Paul Richter's School for Aesthetics

by Jean Paul Friedrich Richter, Margaret R. Hale (Introduction, translator)

For the first time the Preparatory School for Aesthetics by Jean Paul Richter, a major document of German romanticism and a landmark in the development of comic theory, is available to the English-speaking public. This translation, based on Richter's revised edition of 1813, is accompanied by a critical introduction by Margaret Hale.

Richter, known under his pen name of Jean Paul, enjoyed considerable popularity in both England and America in the 19th century for his humorous romances. Jean Paul's discussion of the comic and of humour, and his attempt to discriminate between different narrative modes, remain his most significant contributions to modern literary analysis. Coleridge depended heavily on them for his lecture on 'Wit and Humor,' and other echoes are found in Meredith, Bergson, and Freud.

The work is remarkable also for its insights in many other areas: characterization, the function of criticism, and for a contemporary view of German literature at the beginning of the 19th century.

In her introduction, Margaret Hale indicates the important points of contact and the differences between Jean Paul and other German romantic writers. She shows how the color and wit of his style confirm the theoretical presuppositions of the work itself and, at least in part, explain the absence of any previous complete translation of this important landmark in German literary theory.

Genres: German Literature

440 pages, Hardcover

First published January 1, 1804

About the author

Humorous and sentimental novels of German writer Jean Paul Friedrich Richter under pen name Jean Paul include Titan (1800-1803) and Years of Indiscretion (1804-1805).

In the Fichtelgebirge mountains of Bavaria, his father worked as an organist. This fathre served in 1765 as a pastor at Joditz near Hof and in 1767 at Schwarzenbach but died on 25 April 1779, leaving the family in great poverty. After attending the gymnasium at Hof, Jean Paul went in 1781 to the University of Leipzig. His original intention was to enter his father's profession, but theology did not interest him, and he soon devoted himself wholly to the study of literature. Unable to maintain himself at Leipzig, he returned in 1784 to Hof, where he lived with his mother. From 1787 to 1789 he served as a tutor at Töpen, a village near Hof; and from 1790 to 1794 he taught the children of several families in a school he had founded in nearby Schwarzenbach.
Jean Paul began his career as a man of letters with Grönländische Prozesse ("Greenland Lawsuits", published anonymously in Berlin) and Auswahl aus des Teufels Papieren ("Selections from the Devil's Papers", signed J. P. F. Hasus), the former of which was issued in 1783-84, the latter in 1789. These works were not received with much favour, and in later life Richter himself had little sympathy for their satirical tone. A spiritual crisis he suffered on 15 November 1790, in which he had a vision of his own death, altered his outlook profoundly. His next book, Die unsichtbare Loge ("The Invisible Lodge"), a romance published in 1793 under the pen-name Jean Paul (in honour of Jean Jacques Rousseau), had all the qualities that were soon to make him famous, and its power was immediately recognized by some of the best critics of the day.
Encouraged by the reception of Die unsichtbare Loge, Richter composed a number of books in rapid succession: Hesperus (1795), Biographische Belustigungen unter der Gehirnschale einer Riesin (1796), Leben des Quintus Fixlein (1796), Der Jubelsenior (1797), and Das Kampaner Tal (1797). Also among these was the novel Blumen- Frucht- und Dornenstücke, oder Ehestand, Tod und Hochzeit des Armenadvokaten Siebenkäs in 1796-97. The book's slightly supernatural theme, involving a Doppelgänger and pseudocide, stirred some controversy over its interpretation of the Resurrection, but these criticisms served only to draw awareness to the author. This series of writings assured Richter a place in German literature, and during the rest of his life every work he produced was welcomed by a wide circle of admirers.
After his mother's death in 1797, Richter went to Leipzig, and in the following year to Weimar, where he started work on his most ambitious novel, Titan, published between 1801-02. Richter became friends with such Weimar notables as Herder, by whom he was warmly appreciated, but despite their close proximity, Richter never become close to Goethe and Schiller, both of whom found his literary methods repugnant; but in Weimar, as elsewhere, his remarkable conversational powers and his genial manners made him a favorite in general society. In 1801 he married Caroline Meyer, whom he had met in Berlin the year before. They lived first at Meiningen, then at Coburg; and finally, in 1804, they settled at Bayreuth.
Here Richter spent a quiet, simple and happy life, constantly occupied with his work as a writer. In 1808 he was fortunately delivered from anxiety about outward necessities by Prince Primate Karl Theodor von Dalberg, who gave him a pension. Titan was followed by Flegeljahre (1804-5), two works which he himself regarded as his masterpieces. His later imaginative works were Dr Katzenbergers Badereise (1809), Des Feldpredigers Schmelzle Reise nach Flätz (1809), Leben Fibels (1812), and Der Komet, oder Nikolaus Marggraf (1820-22). In Vorschule der Aesthetik (1804) he expounded his ideas on art; he discussed the principles of education i

Reviews

[Rosewater Emily · Rating 4 out of 5]

Кто-то из авторов (как полагается человеку читающему, рецензент только делает вид, что не помнит, кому именно, тем поддерживая иллюзию большего числа прочитанных им книг) выразился в таком духе: показателем качества произведения (литературного либо кинематографического) оказывается то, сколь многое приходит в голову зрителю после просмотра и как широко читатель может выразить свою мысль после прочтения. Иначе говоря, курсы риторики, пройденные ценой одной книги или фильма, должны давать мгновенные плоды, подобно агрессивной рекламе.
Но так ли это с Герром Рихтером?
Dem eignen Publikum trotzen, heißt dann einem schlechtern schmeicheln; und der Autor tritt von seiner Geistes-Brüdergemeine über zu einer Stiefbrüdergemeine.
Лишним доказательством невежества может служить использование цитат из языков неизвестных тому, кто цитирует; и в то же время, цитирующий (или "цитатор", близкий диктатору, обнаруженный после вчерашней импровизации) , в идеале, не оставляет надежды на то, что невыученное им - может заинтересовать совершенно постороннего человека, достаточно педантичного, чтобы не обращаться к автоматическому переводчику.
Так вот, о "Приготовительной школе эстетики" лучше всего не говорить вовсе, если только говорящий не желает уподобиться бездарным рекламщикам, чьей задачей является продвижение мёртвого продукта ещё прежде одушевления, одухотворения, реанимации последнего. Дело, вероятно, в манере изложения, которой придерживается Герр Рихтер; манере, не требующей собеседника.
Wer die Entzückung auf die Bühne bringen wollte.. der gebe sie einem Menschen im Schlafe..
Чтение "Приготовительной школы эстетики" во многом можно сравнить со сном (если, впрочем, не касаться лекции в воскресенье kantate, напоминающей более предшествующие сну вечерние часы, наполненные беседой с незнакомцем, с использованием такие замечательных словосочетаний как metaphysische Schnee) - сравнение покажется чуточку более глубоким, чем рассчитывал рецензент, если вспомнить о состоянии едва проснувшегося человека, желающего записать свой сон; в частности, сон этот может вызывать неприятные ассоциации (в этом случае попытается избежать буквального выражения произошедшего, дабы не страдала красноречивость) или приятные (и тогда сновидевший окажется в затруднительном положении, страшась одновременно и погрешить против чувств пережитых скудостью мышления бодрствующего и оказаться излишне многословным и повредить послевкусию, куда более драгоценному, нежели и сам сон), может наталкивать на размышления или внушать убеждённость в правомерности принятых бодрствующим решений, может служить поддержанию связи между знакомыми людьми и может указывать на намечающуюся размолвку - для всего означенного не требуется толкователь иной, кроме самого сновидца.
Таким образом, рецензент загнал себя в угол, так как и для описания прочитанного не требуется никого, кроме читателя (в том числе, излишним будет и общество автора, поскольку в толкующем читателе рождается новый автор - существо куда более авторитарное, Великий Цитатор).
Eben diese Adoption des fremden Allerheiligsten kann nicht die elterliche Wärme für dasselbe erstatten; daher der Nachahmer seine Wärme gegen die Nebensachen, die ihm verwandter sind, ausdrückt und an diesen die Zieraten vervielfältigt; je kälter, je geschmückter.
Путь имитатора - путь меньшего сопротивления (если, конечно, достоинство самого подражателя не противится его деятельности - впрочем, к тому моменту, когда подражатель приобретает право зваться таковым, о достоинстве речи быть не может). Однако опасность состоит в том, что путь меньшего сопротивления - не единственный на каждый из образцов, во-первых, а во-вторых - любого рода индивидуализм, любая самодостаточность и уникальность, искусственно сужаемая за счёт убеждённости в собственной правоте, по обочинам следования представляет собой целое плато меньшего сопротивления, если не равнины, теряющиеся в бесконечности. Эта опасность, не ради мрачности тона будет сказано, усугубляется тем, что и плато и равнины - недоступно стороннему свидетелю, то есть о риске предательства и преступления перед лицом индивидуальности будет знать только автор её и разносчик.
Daher kann niemand sich selber lächerlich im Handeln vorkommen, es müßte denn eine Stunde später sein, wo er schon sein zweites Ich geworden und dem ersten die Einsichten des zweiten andichten kann.
И всё же, одно из прекрасных переживаний, даруемых ознакомлением с "Приготовительной школой эстетики" является не столько самоирония воплощённая, полезная сама по себе в целях дисциплины, но - чувство самоиронии, значительно облегчающее, к примеру, контакт с экспансивно настроенным внешним миром для энциклопедического интроверта (то есть такого, какой бы по воле собственной соответствовал определению, данному популяризаторами психологических наук в томе, объём коего мог бы служить показателем уровня образованности в стране или окружающем издательство городском квартале, если бы не ВВП).
Можно сказать и иначе, человек, прежде чем смеяться - должен научиться хохотать, не раскрывая рта; человеку следует научиться пребывать в состоянии непреклонного и невыразимого веселья, прежде чем пытаться поделиться им - те, кто близок человеку, в конце концов, испытают это веселье в равной мере, и даже скорее воплотят его продукт.
Чтение "Приготовительной школы эстетики" может помочь начинающему автору, желающему писать о вещах серьёзных, понять, что серьёзные вещи остаются таковыми и без участия автора, желающего представить при строгом освещении бесчувственных ламп, точно в операционной или зале заседаний (лампы в таких местах принуждены к воспитанию в себе бесчувственности, это не нуждается в оправдании).
Jede Unähnlichkeit erweckt die Tätigkeit; aus dem Schlich auf dem platten Gartensteig wird auf dem abgesetzten Klippenweg ein Sprung.
Без сомнения, рецензент не смеет и надеяться на 1\3 из 9% используемой Герром Рихтером художественности языка - более того, рецензент принуждён к безмолвию ещё и тем, что избранные и подчёркнутые в книге твёрдой обложки места не располагают к использованию их в качестве собственных, так как мысль рецензента, вероятно, ближе масляной краске самозваного антигегельянства, нежели акварели, куда более уместной при формулировке эстетических принципов, если только "эстет" (да простит мне Герр Рихтер таковую регалию) нуждается в понимании и сочувствии со стороны случайного читателя более, чем в усвоении не всегда благодарным (и коварнейшим из созданий) учеником.
Однако, если бы рецензент был совсем другим человеком - он бы, вполне возможно, выучил немецкий язык и занимался бы популяризацией наследия не одного из своих "любимых авторов", но именно Жана Пауля Фридриха Рихтера, рождённого в 1763 году в Баварии и почившего с миром в 1825 в Байрейте, то бишь безвылазно германского писателя (что и стало отчасти поводом к Weltschmerz).
..bloß weil das letzte Herz dem ersten gleicht, nicht aber so die Köpfe.

[Alyosha · Rating 3 out of 5]

This work, as all the work of Jean Paul, is, as Jean-Luc Nancy has written, abyssal. For it is no mere aesthetic primer, but (in the style singular to Jean Paul) at once parodies the genre while also partaking of it. A double movement in expression (of generation and degeneration, working and unworking) is ever going on in Jean Paul's statements herein. And how does he allow for this distance and doubling within the writing of this text of aesthetics (echoing the double genitive, the duplicitous hermaphroditics of its language which produces (and produces monsters) while also remaining sterile, (self-)destructive)? By means of fictioning, fashioning the work in the express presentation of its fashioned or figurative presentation (the Darstellung forgrounding darstellen, we might say) - that is to say, by way of writing it through a (semi-)fictive frame. For the Voreschule is figured upon the Proscholium of the Middle Ages (as Jean Paul notes in the preface to the second edition of the work (for ever with this writer, nothing remains hidden which might be somehow, metaphorically, presented, and everything tumbles forth (into the abyss) in the deluge of digressions and unfolding marginalities which work to displace the centrality of "the work," betraying its trace as discoverable only there where it would not be thought to be - in the margins, now marginal no more, with the work set at play once more, mise en abyme...)). That is, upon the form of a preparatory schooling for the youth before they enter into public life (presenting their arts, their work, in presenting themselves - and vice versa), in which the lector remains behind a curtain, unable to see the youth, so as not to judge them before they may take up his teachings into practice. But we must not overlook that the curtain also keeps the lector concealed as well - just as the work of the Voreschule conceals Jean Paul behind its often satirical passages, its fictional framework, while nonetheless offering only a veil, somewhat transparent. For the work presents the writer even as it conceals him - just as the curtain concealed the lector while assigning him his role as nothing but the voice to be heard. One cannot be fooled (even by all the repeated references to "that author we all know") that this is the work of Jean Paul.

The fictional frame abyssally folds as it unfolds, ever in the double play of a double movement, throughout this work. For even as Jean Paul expounds upon elements of aesthetics, he does not do so from some isolated, philosophical position of objectivity. Instead, he employs the very tenants he discusses in the presentation, the writing, of the work itself. The "aesthetic" element of the text thus folds back in over and upon itself, doubling itself as the presentation of aesthetics. This reaches its highest pitch in the final "Lectures" which Jean Paul appends to the "Courses" of the work, in which the fiction is once again refolded and redoubled, presenting a fictional scene or staging of the author (one dares not say "Jean Paul" here) at a fair, presenting these lectures to an audience, while also explicitly referring to the Vorschule itself as a published text. The work thus putches itself into the abyss of fiction, rupturing the limit dividing fiction from reality. For the Vorschule is a work referred to here in the fictional "lectures," themselves published in the Vorschule itself. The abyss of fictioning, of "aesthetics" (though this term remains faulty, in that what it seeks to speak to remains in default of all aisthesis and all that this presupposes), opens up in Jean Paul's work, and the author revels in the play of Witz elaborating connections which metaphorically carry us (back) over and into this abyss of fiction. As all that is abyssal, this work has no end; as Jean-Luc Nancy once more has said of this work, it closes (upon) itself without achieving itself. Which is as much to say that it achieves itself as lacking any closure, as an infinite divigation of the infinite - said otherwise (in a manner that Nancy would not have, given his misguided inability to separate this word from the thought of Romanticism (how fitting here, I must remark, that Nancy notes that Jean Paul, in preceding and inspiring Romanticism, was never a Romantic as such, and so evaded or leapt over Romanticism, being thus - and this is my own consideration, leaping beyond Nancy - both closer to us and farther from us than the Romantics; more ancient, yet more than this more futural, beyond us, before us, in both senses of this phrase...)), as fragmentary, the fragment of writing, of a thought, which was never presented as a whole. Only an infinite, abyssal play, in and of the infinite as it passes through the finitude of language and of thought.