What do you think?
Rate this book
Трава забвенья
Автобиографическая проза Валентина Катаева - `Алмазный мой венец` и `Трава забвенья` - буквально потрясла читателей в 70 - е годы. Номера `Нового мира` с этими произведениями зачитывались до дыр, исчезали из библиотек, И критики, и читатели были едины - в современной мемуаристике прозвучало новое слово. Необычная форма изложения, яркий, своеобразный слог, а главное - `зашифрованность` персонажей, флер тайны, окутывающий дилогию, явно выделяли ее из череды `казенных` воспоминаний тех лет. Читатели тратили немало времени, чтобы опознать катаевских персонажей. Тогда это было достаточно сложно - стихи Пастернака и Мандельштама знали немногие, а такие поэты, как Нарбут или Крученых, были вообще под запретом...
Содержание
Алмазный мой венец Мемуары c. 5-220
Трава забвенья Мемуары c. 221-413
Содержание
Алмазный мой венец Мемуары c. 5-220
Трава забвенья Мемуары c. 221-413
- GenresRussiaRussian Literature
440 pages, Hardcover
First published January 1, 1969
1 person is currently reading
63 people want to read
About the author
Valentin Kataev
143 books14 followersValentin Petrovich Kataev (Russian: Валентин Катаев; also spelled Katayev or Kataiev) was a Russian and Soviet novelist and playwright who managed to create penetrating works discussing post-revolutionary social conditions without running afoul of the demands of official Soviet style. Kataev is credited with suggesting the idea for the Twelve Chairs to his brother Yevgeni Petrov and Ilya Ilf. In return, Kataev insisted that the novel be dedicated to him, in all editions and translations. Kataev's relentless imagination, sensitivity, and originality made him one of the most distinguished Soviet writers.
Kataev was born in Odessa (then Russian Empire, now Ukraine) into the family of a teacher and began writing while he was still in gimnaziya (high school). He did not finish the gimnaziya but volunteered for the army in 1915, serving in the artillery. After the October Revolution he was mobilized into the Red Army, where he fought against General Denikin and served in the Russian Telegraph Agency. In 1920, he became a journalist in Odessa; two years later he moved to Moscow, where he worked on the staff of The Whistle (Gudok), where he wrote humorous pieces under various pseudonyms.
His first novel, The Embezzlers (Rastratchiki, 1926), was printed in the journal "Krasnaya Nov". A satire of the new Soviet bureaucracy in the tradition of Gogol, the protagonists are two bureaucrats "who more or less by instinct or by accident conspire to defraud the Soviet state". The novel was well received, and the seminal modernist theatre practitioner Constantin Stanislavski asked Kataev to adapt it for the stage. It was produced at the world-famous Moscow Art Theatre, opening on 20 April 1928. A cinematic adaptation was filmed in 1931.
His comedy Quadrature of the circle (Kvadratura kruga, 1928) satirizes the effect of the housing shortage on two married couples who share a room.
His novel Time, Forward! (Vremya, vperyod!, 1932) describes workers' attempts to build the huge steel plant at Magnitogorsk in record time. Its title was taken from a poem by Vladimir Mayakovsky. its theme is the speeding up of time in the Soviet Union where the historical development of a century must be completed in ten years". The heroes are described as "being unable to trust such a valuable thing as time, to clocks, mere mechanical devices." Kataev adapted it as a screenplay, which filmed in 1965.
A White Sail Gleams (Beleyet parus odinoky, 1936) treats the 1905 revolution and the Potemkin uprising from the viewpoint of two Odessa schoolboys. In 1937, Vladimir Legoshin directed a film version, which became a classic children's adventure. Kataev wrote its screenplay and took an active part in the filming process, finding locations and acting as an historical advisor. Many of his contemporaries considered the novel to be a prose poem.
Kataev was born in Odessa (then Russian Empire, now Ukraine) into the family of a teacher and began writing while he was still in gimnaziya (high school). He did not finish the gimnaziya but volunteered for the army in 1915, serving in the artillery. After the October Revolution he was mobilized into the Red Army, where he fought against General Denikin and served in the Russian Telegraph Agency. In 1920, he became a journalist in Odessa; two years later he moved to Moscow, where he worked on the staff of The Whistle (Gudok), where he wrote humorous pieces under various pseudonyms.
His first novel, The Embezzlers (Rastratchiki, 1926), was printed in the journal "Krasnaya Nov". A satire of the new Soviet bureaucracy in the tradition of Gogol, the protagonists are two bureaucrats "who more or less by instinct or by accident conspire to defraud the Soviet state". The novel was well received, and the seminal modernist theatre practitioner Constantin Stanislavski asked Kataev to adapt it for the stage. It was produced at the world-famous Moscow Art Theatre, opening on 20 April 1928. A cinematic adaptation was filmed in 1931.
His comedy Quadrature of the circle (Kvadratura kruga, 1928) satirizes the effect of the housing shortage on two married couples who share a room.
His novel Time, Forward! (Vremya, vperyod!, 1932) describes workers' attempts to build the huge steel plant at Magnitogorsk in record time. Its title was taken from a poem by Vladimir Mayakovsky. its theme is the speeding up of time in the Soviet Union where the historical development of a century must be completed in ten years". The heroes are described as "being unable to trust such a valuable thing as time, to clocks, mere mechanical devices." Kataev adapted it as a screenplay, which filmed in 1965.
A White Sail Gleams (Beleyet parus odinoky, 1936) treats the 1905 revolution and the Potemkin uprising from the viewpoint of two Odessa schoolboys. In 1937, Vladimir Legoshin directed a film version, which became a classic children's adventure. Kataev wrote its screenplay and took an active part in the filming process, finding locations and acting as an historical advisor. Many of his contemporaries considered the novel to be a prose poem.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
August 12, 2024
Kataev apre un solco che poi perfezionerà con "La mia corona di diamanti": una prosa affascinante, romantico-memorialistica, ricca di frammenti poetici come i petali d'un giardino in "eterna primavera".
Questa volta si aggancia a due personaggi in particolare, a cui fu legatissimo, opposti l'uno all'altro: Ivan Bunin, da una parte (primo premio nobel russo della letteratura, emigrato), e Vladimir Majakovskij (il poeta della rivoluzione).
Entrambi molto amati: del primo è discepolo, del secondo un fervido ammiratore.
"Son stelle od occhi di lupo, là sui tronchi al margine del bosco?"
Il libro è bello, meraviglioso, al punto che arrivi a chiederti: che cosa potrebbe mancare?
E allora ti rendi conto... tutto manca, manca il sugo, non si tirano i conti con la storia e ti dici... come può essere?
Ancora una volta il suicidio di Majakovskij... sembra sia solo legato a critiche letterarie e di politica letteraria e non si tenta neppure di allargare, di collocarlo nel periodo storico di progressivo mutamento del quadro (l'avvento e il consolidamento del potere staliniano si può solo desumere indirettamente, dietro la vicenda umana).
Quanto a Bunin, nonostante tutto l'amore del discepolo per il maestro, Bunin resta uno che ha sbagliato tutto nella vita (secondo Kataev)... ha abbandonato il suo paese per la propria libertà, per l'indipendenza, non accettando l'avvento della rivoluzione (in particolare dei bolscevichi)... nessun tipo di autocritica da parte di Kataev, che resta saldamente allineato al proprio regime. Parla di Bunin come di un genio "sprecato"... per sottolineare l'"errore" di Bunin, mette a confronto le tirature del Bunin a Parigi (800-1000 copie) con quelle degli scrittori di calibro, al tempo, in URSS (centinaia di migliaia).
Forse che questo è il vero tema? E' forse questo il metro per giudicare le scelte di vita dell'artista?
Certo, chi è rimasto, e soprattutto chi si è allineato ha avuto grandi tirature. E con ciò? Sarebbe bello fare la lista degli autori che hanno goduto di grandi tirature durante il regime sovietico... quanti di questi sono stampati ancora oggi? Quanti sono davvero grandi scrittori? Buona parte del c.d. "realismo socialista" è difficile considerarla vera letteratura... Leggasi l'illuminante saggio di Andrej Sinjavskij "Che cos'è il realismo socialista?".
Esemplare è anche il battibecco di Kataev col pittore Nilus, nella casa parigina di Bunin: "Lui gridava che da noi nell'Unione Sovietica non c'è libertà, io gridavo che da loro in Francia non c'è libertà...".
Ma come? E la censura preventiva, così pervasiva in URSS? E le numerosissime vite umane e artistiche spezzate dal regime sovietico? Si può forse anche lontanamente paragonare con la situazione in Francia (che Kataev, uomo di mondo, conosceva benissimo...)?
E Mandel'stam (citato anche lui con affetto nel libro)? Nessuna lacrima per il suo allucinante destino?
E l'orrenda fine di Babel' (pure lui citato)?
No, non c'è il minimo accenno, non c'è alcuna dimostrazione di spirito autocritico da parte di Kataev. Scrive che ormai ha raggiunto i 70 anni... ma forse, e ancora una volta, è utile guardare al periodo in cui componeva il testo: 1964-1967, praticamente dopo la caduta di Chruscev e dei brevi anni del disgelo. Si era ormai a ridosso del cinquantesimo della rivoluzione d'ottobre e tutto l'apparato statale (vale a dire tutto lo stato) era sul chi va là, era in fermento. La vecchia guardia aveva ripreso saldamente le redini del potere...
Insomma, un libro bellissimo, per molti motivi. Per ciò che è scritto e per ciò che non lo è stato e che, proprio per questo, deve saltare agli occhi, evidente, evidentissimo.
Questa volta si aggancia a due personaggi in particolare, a cui fu legatissimo, opposti l'uno all'altro: Ivan Bunin, da una parte (primo premio nobel russo della letteratura, emigrato), e Vladimir Majakovskij (il poeta della rivoluzione).
Entrambi molto amati: del primo è discepolo, del secondo un fervido ammiratore.
"Son stelle od occhi di lupo, là sui tronchi al margine del bosco?"
Il libro è bello, meraviglioso, al punto che arrivi a chiederti: che cosa potrebbe mancare?
E allora ti rendi conto... tutto manca, manca il sugo, non si tirano i conti con la storia e ti dici... come può essere?
Ancora una volta il suicidio di Majakovskij... sembra sia solo legato a critiche letterarie e di politica letteraria e non si tenta neppure di allargare, di collocarlo nel periodo storico di progressivo mutamento del quadro (l'avvento e il consolidamento del potere staliniano si può solo desumere indirettamente, dietro la vicenda umana).
Quanto a Bunin, nonostante tutto l'amore del discepolo per il maestro, Bunin resta uno che ha sbagliato tutto nella vita (secondo Kataev)... ha abbandonato il suo paese per la propria libertà, per l'indipendenza, non accettando l'avvento della rivoluzione (in particolare dei bolscevichi)... nessun tipo di autocritica da parte di Kataev, che resta saldamente allineato al proprio regime. Parla di Bunin come di un genio "sprecato"... per sottolineare l'"errore" di Bunin, mette a confronto le tirature del Bunin a Parigi (800-1000 copie) con quelle degli scrittori di calibro, al tempo, in URSS (centinaia di migliaia).
Forse che questo è il vero tema? E' forse questo il metro per giudicare le scelte di vita dell'artista?
Certo, chi è rimasto, e soprattutto chi si è allineato ha avuto grandi tirature. E con ciò? Sarebbe bello fare la lista degli autori che hanno goduto di grandi tirature durante il regime sovietico... quanti di questi sono stampati ancora oggi? Quanti sono davvero grandi scrittori? Buona parte del c.d. "realismo socialista" è difficile considerarla vera letteratura... Leggasi l'illuminante saggio di Andrej Sinjavskij "Che cos'è il realismo socialista?".
Esemplare è anche il battibecco di Kataev col pittore Nilus, nella casa parigina di Bunin: "Lui gridava che da noi nell'Unione Sovietica non c'è libertà, io gridavo che da loro in Francia non c'è libertà...".
Ma come? E la censura preventiva, così pervasiva in URSS? E le numerosissime vite umane e artistiche spezzate dal regime sovietico? Si può forse anche lontanamente paragonare con la situazione in Francia (che Kataev, uomo di mondo, conosceva benissimo...)?
E Mandel'stam (citato anche lui con affetto nel libro)? Nessuna lacrima per il suo allucinante destino?
E l'orrenda fine di Babel' (pure lui citato)?
No, non c'è il minimo accenno, non c'è alcuna dimostrazione di spirito autocritico da parte di Kataev. Scrive che ormai ha raggiunto i 70 anni... ma forse, e ancora una volta, è utile guardare al periodo in cui componeva il testo: 1964-1967, praticamente dopo la caduta di Chruscev e dei brevi anni del disgelo. Si era ormai a ridosso del cinquantesimo della rivoluzione d'ottobre e tutto l'apparato statale (vale a dire tutto lo stato) era sul chi va là, era in fermento. La vecchia guardia aveva ripreso saldamente le redini del potere...
Insomma, un libro bellissimo, per molti motivi. Per ciò che è scritto e per ciò che non lo è stato e che, proprio per questo, deve saltare agli occhi, evidente, evidentissimo.
March 5, 2021
"..у Олеши с Катаевым - созвучие, но Юрий, будучи прочитан первым, будто являет нарушающее физические законы отзвучие в каждом слове, не смотря и на значительно превосходящий объём рефлексии.."
Эта заметка (с дюймовым дополнением) была внесена читателем на 2\3 "Травы забвения" - к слову, значимость наименования раскрывается с завершением повести, почитающейся некоторыми критиками "лирико-философской"; на мой взгляд, "прилагательное" данное перевирает жизненность содержания, принуждает повесть к исполнению литературной, помимо (в данном случае) куда более принципиальной роли - автобиографической (если не целых двух - авто- и био-).
"Философичность" как свойство, приписываемое читателем, в принципе может оказывать крайне деструктивное действие на акт чьего-либо творчества; "философствованием" успешно клеймят, начиная с библиотекарей, закачивая (мыльно-оперными) супругами авторов, протирая пыль на рабочем столе и пустых рамочках, предназначенных для грамот в перспективе, ненароком цепляющихся взглядом за самую верхнюю из дюжины норовящих соскочить с печатного листа строчку.
С Олешей у Катаева, повторюсь, дуэт, они вещают в два голоса, о своём, да не вразнобой, не в унисон, но мастерски соблюдая заданную временем (временем сочинения, временем воспоминания, временем получения величайшей, вероятно, награды - места в жизни коллеги и товарища) ритмику - и о сравнении, подобном произошедшему между Юрием Карловичем и Сигизмундом Доминиковичем, речь быть не может (по крайней мере для человека, продолжающего существовать в границах товарищества, дружбы между Валентином и Юрием - памятной остаётся мимолётная заметка в "Ни днях.." о необходимости "прощения" Катаева); в какой-то мере "Трава забвения" позволяет иначе взглянуть на "Ни дни.." - в частности, благодаря упоминанию Маяковского (только у Катаева оказывается ощутимой, пользуясь клише, глубина личности, психологический портрет изнутри, а не только лишь высота таланта, наблюдаемого, к тому же, под углом), ещё в более измельчённой частности - за счёт одной сцены, вернее, одной пивной, где собралась компания из Бабеля, Карловича и "Катаича".
Мучительно-трудно передать читателю-несовременнику, насколько могучим связующим между не только произведениями, но личностями, опытами и культурами выступает неподражаемый футурист без точки (точка нужна остававшимся футуристами до тех пор, пока это "стояло на повестке дня").
С другой стороны Нобелевский лауреат 33го, если верить Антону Павловичу, Букишон, описан - и желания спешить к ознакомлению с творчеством того, кто "не был властителем дум", не хочется. Иван Алексеевич представляется (лишённым самостоятельности) человечком (с козьими щёчками и будто заплаканными глазами) из жизни Валентина Петровича - эдакая получается экзистенциальная драма, каковой не хотелось бы увидеть среди объектов любопытства массового пост-тоталитарного кинозрителя.
Причина ли тому в бегстве Бунина? Такая постановка вопроса впечатляюще пошла, даже для страны, где одни граждане пишут жалобы на других, выражающих желание разговаривать на (всего-навсего) привычном для них языке. Пугающая картина, когда целый язык обращается подобием обсценной лексики в глазах носителя родственного, в то время как упомянутая ("традиционная") лексика задним числом проникает в достояния всё более широкого круга, вне зависимости от научных степеней, идеологии, роли на рынке, в культуре, государстве.
Читать с безусловностью, но затем взять отпуск длительностью в сборник рассказов Мопассана, пару-тройку пьес Бернарда Шоу, да хоть Фенимора Купера пролистать на досуге, или, чем чёрт не шутит, Стругацких. Ведь "..может быть, они и есть те же самые - вечные, бессмысленные, такие хрупкие и недолговечные муравьи, инстинктивно ищущие в громадном непознаваемом мире тело разлагающегося цветка".
От буддистских коннотаций (или это "инсинуации"? или это всё те же наши, повседневные, бытовые "аллюзии"?) предпочту воздержаться, уважения к новоприкосновенному автору и себе самому (после стольких-то конфет с орехами и шоколадом!) ради.
Эта заметка (с дюймовым дополнением) была внесена читателем на 2\3 "Травы забвения" - к слову, значимость наименования раскрывается с завершением повести, почитающейся некоторыми критиками "лирико-философской"; на мой взгляд, "прилагательное" данное перевирает жизненность содержания, принуждает повесть к исполнению литературной, помимо (в данном случае) куда более принципиальной роли - автобиографической (если не целых двух - авто- и био-).
"Философичность" как свойство, приписываемое читателем, в принципе может оказывать крайне деструктивное действие на акт чьего-либо творчества; "философствованием" успешно клеймят, начиная с библиотекарей, закачивая (мыльно-оперными) супругами авторов, протирая пыль на рабочем столе и пустых рамочках, предназначенных для грамот в перспективе, ненароком цепляющихся взглядом за самую верхнюю из дюжины норовящих соскочить с печатного листа строчку.
С Олешей у Катаева, повторюсь, дуэт, они вещают в два голоса, о своём, да не вразнобой, не в унисон, но мастерски соблюдая заданную временем (временем сочинения, временем воспоминания, временем получения величайшей, вероятно, награды - места в жизни коллеги и товарища) ритмику - и о сравнении, подобном произошедшему между Юрием Карловичем и Сигизмундом Доминиковичем, речь быть не может (по крайней мере для человека, продолжающего существовать в границах товарищества, дружбы между Валентином и Юрием - памятной остаётся мимолётная заметка в "Ни днях.." о необходимости "прощения" Катаева); в какой-то мере "Трава забвения" позволяет иначе взглянуть на "Ни дни.." - в частности, благодаря упоминанию Маяковского (только у Катаева оказывается ощутимой, пользуясь клише, глубина личности, психологический портрет изнутри, а не только лишь высота таланта, наблюдаемого, к тому же, под углом), ещё в более измельчённой частности - за счёт одной сцены, вернее, одной пивной, где собралась компания из Бабеля, Карловича и "Катаича".
Мучительно-трудно передать читателю-несовременнику, насколько могучим связующим между не только произведениями, но личностями, опытами и культурами выступает неподражаемый футурист без точки (точка нужна остававшимся футуристами до тех пор, пока это "стояло на повестке дня").
С другой стороны Нобелевский лауреат 33го, если верить Антону Павловичу, Букишон, описан - и желания спешить к ознакомлению с творчеством того, кто "не был властителем дум", не хочется. Иван Алексеевич представляется (лишённым самостоятельности) человечком (с козьими щёчками и будто заплаканными глазами) из жизни Валентина Петровича - эдакая получается экзистенциальная драма, каковой не хотелось бы увидеть среди объектов любопытства массового пост-тоталитарного кинозрителя.
Причина ли тому в бегстве Бунина? Такая постановка вопроса впечатляюще пошла, даже для страны, где одни граждане пишут жалобы на других, выражающих желание разговаривать на (всего-навсего) привычном для них языке. Пугающая картина, когда целый язык обращается подобием обсценной лексики в глазах носителя родственного, в то время как упомянутая ("традиционная") лексика задним числом проникает в достояния всё более широкого круга, вне зависимости от научных степеней, идеологии, роли на рынке, в культуре, государстве.
Читать с безусловностью, но затем взять отпуск длительностью в сборник рассказов Мопассана, пару-тройку пьес Бернарда Шоу, да хоть Фенимора Купера пролистать на досуге, или, чем чёрт не шутит, Стругацких. Ведь "..может быть, они и есть те же самые - вечные, бессмысленные, такие хрупкие и недолговечные муравьи, инстинктивно ищущие в громадном непознаваемом мире тело разлагающегося цветка".
От буддистских коннотаций (или это "инсинуации"? или это всё те же наши, повседневные, бытовые "аллюзии"?) предпочту воздержаться, уважения к новоприкосновенному автору и себе самому (после стольких-то конфет с орехами и шоколадом!) ради.
December 13, 2018
Это так прекрасно! Лучшая автобиография, которую я читала, вообще лучшая книга за последнее время. Упиваешься каждым словом, настолько все совершенно. 440 страниц - недостаточно, съедается за пару часов (хотя и старалась растянуть), а выдохнуть и выразить свои чувства по поводу - не хватит недель.
Не знаю, как Катаев довел до совершенста свое письмо. Бунин помог? Но ведь сначала Бунин его понял. Узнал, заметил, понял, принял. Изобразительность письма, сравнения, слог, темп, голос, будто слышишь его самого, к тому же настолько естественно и в духе своего времени: дореволюционная Одесса (никогда не нравился образ юга того времени в литературе, кроме этого случая, так как любовь к родному городу вместе с ожиданием нового - редкая вещь у писателей, особенно русских), первая мировая (о которой совсем мало), гражданская война (о боях вообще ничего, только изредка о чувствах), нэп, советская власть. Москва! Бунин, Маяковский, Вера, Пастернак, Блок, Полонская. Мандельштам (не люблю). Их живые образы. Иногда до слёз. Катаев превратил их всех в старых заочных знаокмых. МХАТ, театр, цензура. Одесса. Отец Катаева. Пули, которые его убивали, газ, который душил. Смерть отца. Опять до слёз. Очень мало про войну, но очень сильно. Заремба, Соловьев. До слёз. Юмор. Тоже до слёз. Бесконечное количество строк разного авторства навсегда запечатанные в память.
Обычно, читая роман жду развязки, нучтотамснимибудетдальше, здесь зная, что со всеми было (n лет тому вперёд), читая повседневность, просто переживаю весь роман.
Не знаю, как Катаев довел до совершенста свое письмо. Бунин помог? Но ведь сначала Бунин его понял. Узнал, заметил, понял, принял. Изобразительность письма, сравнения, слог, темп, голос, будто слышишь его самого, к тому же настолько естественно и в духе своего времени: дореволюционная Одесса (никогда не нравился образ юга того времени в литературе, кроме этого случая, так как любовь к родному городу вместе с ожиданием нового - редкая вещь у писателей, особенно русских), первая мировая (о которой совсем мало), гражданская война (о боях вообще ничего, только изредка о чувствах), нэп, советская власть. Москва! Бунин, Маяковский, Вера, Пастернак, Блок, Полонская. Мандельштам (не люблю). Их живые образы. Иногда до слёз. Катаев превратил их всех в старых заочных знаокмых. МХАТ, театр, цензура. Одесса. Отец Катаева. Пули, которые его убивали, газ, который душил. Смерть отца. Опять до слёз. Очень мало про войну, но очень сильно. Заремба, Соловьев. До слёз. Юмор. Тоже до слёз. Бесконечное количество строк разного авторства навсегда запечатанные в память.
Обычно, читая роман жду развязки, нучтотамснимибудетдальше, здесь зная, что со всеми было (n лет тому вперёд), читая повседневность, просто переживаю весь роман.
September 17, 2023
Воспоминания о Бунине и Маяковском бесценны. Но зло берёт на автора когда читаешь его размышления о родине и революции во время поездок во Францию. (Какой преданный родине человек: даже в Париже сидит и строчит заметки о Магнитогорске!) Какая родина, какая революция, когда простой советский человек даже подумать не мог о поездке в Париж! Но с другой стороны, опубликовали ли быть книгу если бы не эти верноподданические вставки? К счастью, Бунин и Маяковский занимают большую часть книги. Ну и элегантно выстроенная история о большевичке не лишена привлекательности.
January 28, 2018
Очень люблю Катаева, наслаждаюсь его произведениями, но по поводу "Травы забвенья" не могу составить четкого мнения. С одной стороны, интереснейшие мемуары, открывающие читателю неизвестные (лично мне) черты личности Маяковского и других писателей и поэтов. С другой стороны - при огромном, казалось бы, уважении и любви Катаева к Бунину, то там, то здесь проскальзывают какие-то фразы, от которых меня коробит. Поставила бы пятерку однозначно, если бы не некоторые моральные аспекты.
December 10, 2014
для меня книга предстала набором разрозненных кусочков - местами ярких, местами не очень. общая динамика тяжеловесна и скучна. противопоставления революции, ее эстетки и эстэтики Бунина больше похожи на вялую попытку оправдания своего, не до конца верного, выбора.
Displaying 1 - 6 of 6 reviews