What do you think?
Rate this book
Rasskazy o Anne Akhmatovoi:
Anatolii Naiman, a well known Russian poet and writer, was a confidant of Anna Akhmatova during the last seventeen years of her life (1959-1966). This book began as a publication of Akhmatova's letters to Naiman with his comments, and as such was published in 1989. The second edition included several additional essays. This third edition in comparison with the second one (Vagrius, 1999) includes one more essay about Akhmatova's poetry, and prose from her archives.
Hardcover
First published September 1, 1991
2 people are currently reading
35 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 3 of 3 reviews
April 23, 2024
Превосходно, поэтично и честно. На самом деле эта небольшая книжка позволяет лучше понять АА, чем все три тома ЛЧ. И не только ее, но и окружение, и само время. (Ну и здесь же превосходные экзерсисы в стиховедении заодно.)
...А время у нас все то же, дурная совецкая бесконечность - вот взгляд на образование из начала 50х:
"Нам преподавали не изящную словесность, не заставляли сопереживать положительным персонажам, зато и не говорили, как через тридцать лет моим детям: «Евгений Онегин был одет во все ненаше»."
Сам по себе Найман, конечно, прекрасен и безотносительно к АА. Вот, например, вполне безжалостно и точно:
"Хотя ленинградцы при всякой возможности подчеркивали свою несуетность, аристократизм и то, что живут «торжественно и трудно», они жили обыкновенно, разве что угрюмей и бездеятельней, чем в столице."
А вот нетленное уже от АА:
«Обречено. Постройка рушится в одно мгновенье... Сталин весь день слушал «ура» и что он корифей и генералиссимус и как его любят, а вечером какой-нибудь французик по радио говорил про него: «Этот усач...» — и все начинай с начала».
И цитировать можно бесконечно и благодарно. Она вообще, судя по всему, была одним из вменяемейших людей в россии хаха века. И вот удивительное созвучие вдруг: у Барроуза были "routines", у АА - "пластинки", хорошо обкатанные на публике драматургически выверенные номера разговорного жанра. Самоирония АА по-прежнему вызывает восхищение.
А вот еще одно неожиданное созвучие:
«Приехала в Москву утром, уезжала вечером, видеть никого не хотелось, с вокзала поехала на извозчике к Иверской, помолилась, потом весь день ходила по улицам, было так хорошо быть никем».
У Хэнка это было лет через 30: "Нью-Орлинз, город, где никто не знает тебя по имени".
Вот же вообще вневременное, из 1964 года, когда сместили Хрущева:
«Это Лермонтов. В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в 14-м году, первая мировая, в столетие смерти, в 41-м, Великая Отечественная. Сто пятьдесят лет — дата так себе, ну, и событие пожиже...»
А что у нас случилось в 2014м? То-то же.
Отношение АА к мировой поэзии, которое автор здесь разбирает подробно, похоже, было проникнуто если не ужасом человека модерна перед наступающим постмодерном, то неприятием этого последнего: отсюда и рассуждения о "последних поэтах", после которых только "новое", о разбросанных по текстам ключах и культурных кодах, служении культуре, а не красоте, о заточке стихов под цитаты. Но ирония в том, что АА сама была поэтом постмодерна - этаким "неохотным мессией" со "вспомненным не к месту, сопоставленным некстати". А у "новых" не терпела она вульгаризации и опрощения, недостатка внутренней работы над поэтическим высказыванием, громких голосов в фигуральной библиотечной тиши.
"Тут уместно вспомнить ее мнение о том, что доступность искусства в виде множества переводов, репродукций и граммофонных пластинок — никак не прогресс: доступность эта предполагает случайное, легкое и поверхностное знакомство с проявлениями глубин человеческого духа и в этом смысле способствует духовному разврату."
Парадоксальность эта и "борьба противоположностей" (пусть сколь угодно наружные) лучше всего иллюстрируются ее отношением к Чехову: нелюбовь к нему - это вполне постмодернистский бунт персонажа против своего автора (см. Фланна О'Браена и Гилберта Соррентино).
АА действительно была культурным камертоном эпохи, всего ХХ века Найман отчасти прав. Как сам Найман, надо думать, был одним из камертонов своего времени: "при их жизни нельзя было не оглянуться на них, нельзя было сказать и поступить так, как стало возможно уже через месяц-два после... похорон".
Еще профессионального: АА о Маршаке - сразу чувствуется, что особой приязни к нему она не питала:
"...разговор коснулся Маршака — через две-три недели после его смерти: «Когда умирает старик-писатель, это должен быть обвал, переворот в душах, кончина Толстого — а тут что?»"
АА "...находила пастернаковские переводы Шекспира более пригодными для театра, но отдавала предпочтение переводам Лозинского, адекватнее передающим «текст»."
Вообще о переводе тут много, что ценно, хотя представления АА о том, что на какой-то стадии работы с текстом у переводчика, знающего язык, все равно перед глазами подстрочник - ну эээ. Надо думать, вся эта нелюбовь в переводу - от барского отношения к нему как к чему-то второсортному, в отличие от "настоящего творчества". Это в ее случае непримиримое противоречие. Случай с впечатлением, которое на нее произвели переводы Овадием Савичем Габриэлы Мистраль, должен был бы продемонстрировать несостоятельность такого отношения, но, видимо, нет. Интрига там в том, что Савич, судя по всему, просто отзеркалил в переводе Ахматову - стилизовал под нее, будучи изрядным стилистом. Вот АА и узнала себя, но не призналась.
Непростительные странности автора:
Джойса он почему-то числит в _английской_ поэзии. "Реплику из «Улисса» Джойса: «You cannot leave your mother an orphan»" приводит неверно, к тому ж, а она между тем - из традиционых _ирландских_ шуточек (https://www.jjon.org/joyce-s-allusion...), восходящих, понятно, к библии. Хотя тут, возможно, неверно цитировала сама АА, а Найман не сверил.
Насчет его оценки Стенича я тоже не знаю: "переводчик экстра-класса, оставивший образцовые переводы Дос-Пассоса, Джойса, Брехта". Джойс у Стенича не то что не "образцовый", а, в общем, никуда не годится.
Называет "переводами" Пастернака то, что явно не перевод, а что-то:
"конкретно приветствие из «Отелло» (II, 1): Ye men of Cyprus, let her have your knees.— Hail to thee, lady! («Будь доброй гостьей Кипра, госпожа!» — в переводе Пастернака.)"
В каком месте это перевод? В слове "Кипр" разве что. Вот еще странность:
"За два месяца до смерти, уже в больнице, она прочла тоненькую книжку стихов Алисы Мейнелл, родившейся за несколько лет до Ахматовой и умершей в 1922 году."
Речь об Элис Томпсон Мейнелл - она действительно умерла в 1922 году. Будучи 75 лет от роду, поскольку родилась в 1847 году. Таким образом "несколько лет" составляют 42 года, потому что Ахматова родилась в 1889м.
...А время у нас все то же, дурная совецкая бесконечность - вот взгляд на образование из начала 50х:
"Нам преподавали не изящную словесность, не заставляли сопереживать положительным персонажам, зато и не говорили, как через тридцать лет моим детям: «Евгений Онегин был одет во все ненаше»."
Сам по себе Найман, конечно, прекрасен и безотносительно к АА. Вот, например, вполне безжалостно и точно:
"Хотя ленинградцы при всякой возможности подчеркивали свою несуетность, аристократизм и то, что живут «торжественно и трудно», они жили обыкновенно, разве что угрюмей и бездеятельней, чем в столице."
А вот нетленное уже от АА:
«Обречено. Постройка рушится в одно мгновенье... Сталин весь день слушал «ура» и что он корифей и генералиссимус и как его любят, а вечером какой-нибудь французик по радио говорил про него: «Этот усач...» — и все начинай с начала».
И цитировать можно бесконечно и благодарно. Она вообще, судя по всему, была одним из вменяемейших людей в россии хаха века. И вот удивительное созвучие вдруг: у Барроуза были "routines", у АА - "пластинки", хорошо обкатанные на публике драматургически выверенные номера разговорного жанра. Самоирония АА по-прежнему вызывает восхищение.
А вот еще одно неожиданное созвучие:
«Приехала в Москву утром, уезжала вечером, видеть никого не хотелось, с вокзала поехала на извозчике к Иверской, помолилась, потом весь день ходила по улицам, было так хорошо быть никем».
У Хэнка это было лет через 30: "Нью-Орлинз, город, где никто не знает тебя по имени".
Вот же вообще вневременное, из 1964 года, когда сместили Хрущева:
«Это Лермонтов. В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в 14-м году, первая мировая, в столетие смерти, в 41-м, Великая Отечественная. Сто пятьдесят лет — дата так себе, ну, и событие пожиже...»
А что у нас случилось в 2014м? То-то же.
Отношение АА к мировой поэзии, которое автор здесь разбирает подробно, похоже, было проникнуто если не ужасом человека модерна перед наступающим постмодерном, то неприятием этого последнего: отсюда и рассуждения о "последних поэтах", после которых только "новое", о разбросанных по текстам ключах и культурных кодах, служении культуре, а не красоте, о заточке стихов под цитаты. Но ирония в том, что АА сама была поэтом постмодерна - этаким "неохотным мессией" со "вспомненным не к месту, сопоставленным некстати". А у "новых" не терпела она вульгаризации и опрощения, недостатка внутренней работы над поэтическим высказыванием, громких голосов в фигуральной библиотечной тиши.
"Тут уместно вспомнить ее мнение о том, что доступность искусства в виде множества переводов, репродукций и граммофонных пластинок — никак не прогресс: доступность эта предполагает случайное, легкое и поверхностное знакомство с проявлениями глубин человеческого духа и в этом смысле способствует духовному разврату."
Парадоксальность эта и "борьба противоположностей" (пусть сколь угодно наружные) лучше всего иллюстрируются ее отношением к Чехову: нелюбовь к нему - это вполне постмодернистский бунт персонажа против своего автора (см. Фланна О'Браена и Гилберта Соррентино).
АА действительно была культурным камертоном эпохи, всего ХХ века Найман отчасти прав. Как сам Найман, надо думать, был одним из камертонов своего времени: "при их жизни нельзя было не оглянуться на них, нельзя было сказать и поступить так, как стало возможно уже через месяц-два после... похорон".
Еще профессионального: АА о Маршаке - сразу чувствуется, что особой приязни к нему она не питала:
"...разговор коснулся Маршака — через две-три недели после его смерти: «Когда умирает старик-писатель, это должен быть обвал, переворот в душах, кончина Толстого — а тут что?»"
АА "...находила пастернаковские переводы Шекспира более пригодными для театра, но отдавала предпочтение переводам Лозинского, адекватнее передающим «текст»."
Вообще о переводе тут много, что ценно, хотя представления АА о том, что на какой-то стадии работы с текстом у переводчика, знающего язык, все равно перед глазами подстрочник - ну эээ. Надо думать, вся эта нелюбовь в переводу - от барского отношения к нему как к чему-то второсортному, в отличие от "настоящего творчества". Это в ее случае непримиримое противоречие. Случай с впечатлением, которое на нее произвели переводы Овадием Савичем Габриэлы Мистраль, должен был бы продемонстрировать несостоятельность такого отношения, но, видимо, нет. Интрига там в том, что Савич, судя по всему, просто отзеркалил в переводе Ахматову - стилизовал под нее, будучи изрядным стилистом. Вот АА и узнала себя, но не призналась.
Непростительные странности автора:
Джойса он почему-то числит в _английской_ поэзии. "Реплику из «Улисса» Джойса: «You cannot leave your mother an orphan»" приводит неверно, к тому ж, а она между тем - из традиционых _ирландских_ шуточек (https://www.jjon.org/joyce-s-allusion...), восходящих, понятно, к библии. Хотя тут, возможно, неверно цитировала сама АА, а Найман не сверил.
Насчет его оценки Стенича я тоже не знаю: "переводчик экстра-класса, оставивший образцовые переводы Дос-Пассоса, Джойса, Брехта". Джойс у Стенича не то что не "образцовый", а, в общем, никуда не годится.
Называет "переводами" Пастернака то, что явно не перевод, а что-то:
"конкретно приветствие из «Отелло» (II, 1): Ye men of Cyprus, let her have your knees.— Hail to thee, lady! («Будь доброй гостьей Кипра, госпожа!» — в переводе Пастернака.)"
В каком месте это перевод? В слове "Кипр" разве что. Вот еще странность:
"За два месяца до смерти, уже в больнице, она прочла тоненькую книжку стихов Алисы Мейнелл, родившейся за несколько лет до Ахматовой и умершей в 1922 году."
Речь об Элис Томпсон Мейнелл - она действительно умерла в 1922 году. Будучи 75 лет от роду, поскольку родилась в 1847 году. Таким образом "несколько лет" составляют 42 года, потому что Ахматова родилась в 1889м.
November 8, 2022
Мемуары нежные и прекрасные, как может только хороший человек о любимых людях.
June 10, 2022
Живые, нежные, но очень глубокие наброски, по-новому зажигающие в голове все эти "тогда и сейчас", "уезжать и оставаться" -- на этот раз на основе опыта и видения мира человека из совсем другого времени, человека, пережившего больше, чем вмещает в себя такое одноэтажное медиа-воображение обывателя 21 века. Ахматова в этих рассказах предстает совсем такой же, как её стихи: сложной, но не ради сложности самой по себе, близкой каждому, но сохраняющей тайну и дистанцию.
Displaying 1 - 3 of 3 reviews