Колымские рассказы

by Варлам Шаламов

Genres: Russia

954 pages, Hardcover

Published January 1, 2008

About the author

See: Varlam Shalamov

Варлам Тихонович Шаламов — русский советский прозаик и поэт, наиболее известный как автор цикла рассказов и очерков «Колымские рассказы», повествующего о жизни заключённых советских исправительно-трудовых лагерей в 1930—1950-е годы.

Reviews

[Andrew]

Собрание сочинений в 4-х томах, том 1 :
Мы все понимали, что выжить можно только случайно.
==========
мы знали все, что не для дружбы собрались мы сюда; мы знали, что, выжив, мы неохотно будем встречаться друг с другом. Нам будет неприятно вспоминать плохое
==========
Мертвое тело всегда и везде на воле вызывает какой-то смутный интерес, притягивает, как магнит. Этого не бывает на войне и не бывает в лагере -- обыденность смертей, притупленность чувств снимает интерес к мертвому телу.
==========
Каждому из пятидесяти хотелось ее погладить, приласкать и собственную свою тоску по ласке рассказать, передать животному.
==========
Все, что рождается небескорыстно, -- это не самое лучшее. Самое лучшее то, что не записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа,
==========
Но море ведь не уходит от нас навсегда.
==========
Лагерь -- отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, нужного никто оттуда не вынесет, ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели -- инженеры, геологи, врачи, -- ни начальники, ни подчиненные.
==========
Здесь были люди и слабее меня, и это вносило какое-то успокоение, нечаянную радость какую-то.
==========
«Здесь есть только мученики. Здесь нет героев».
==========
Мертвый зимний лед подтачивался весенними ручейками времени.
==========
Крист выучил себя не обращать внимания на зачеты рабочих дней -- средство, разрушающее волю человека, предательский призрак надежды, вносящий растление в арестантские души.
==========
Как рассказать им, что они никогда еще в жизни не знали настоящего голода, голода многолетнего, ломающего волю -- и нельзя бороться со страстным, охватывающим тебя желанием продлить возможно дольше процесс еды, -- в бараке с кружкой горячей, безвкусной снеговой «топленой» воды доесть, дососать свою пайку хлеба в величайшем блаженстве.
==========
пленные всех национальностей получали посылки, письма, у них были землячества, дружба; у русских -- не было ничего, кроме голода и злобы на все на свете.
==========
На улице был шестидесятиградусный мороз, а в станции переливания крови печей не было -- мороз закуржавил все окно
==========
Счастливцы глотали это сливочное масло по лендлизу -- не веря, что это просто солидол, -- ведь целебный американский хлеб тоже был безвкусен, тоже имел этот странный железный привкус. И все, кому удалось коснуться солидола, несколько часов облизывали пальцы, глотали мельчайшие кусочки этого заморского счастья, по вкусу похожего на молодой камень.
С теми, кто запустил руки в бочку, не случилось ничего недоброго. Желудок и кишечник, тренированный на Колыме, справился с солидолом.
==========
На Колыме тела предают не земле, а камню. Камень хранит и открывает тайны. Камень надежней земли. Вечная мерзлота хранит и открывает тайны. Каждый из наших близких, погибших на Колыме, -- каждый из расстрелянных, забитых, обескровленных голодом -- может быть еще опознан -- хоть через десятки лет. На Колыме не было газовых печей. Трупы ждут в камне, в вечной мерзлоте.
==========
-- Домой?
-- Да.
-- Я скажу правду, -- ответил я.
-- Лучше бы в тюрьму. Я не шучу. Я не хотел бы сейчас возвращаться в свою семью. Там никогда меня не поймут, не смогут понять. То, что им кажется важным, -- я знаю, что это пустяк. То, что важно мне -- то немногое, что у меня осталось, -- ни понять, ни почувствовать им не дано. Я принесу им новый страх, еще один страх к тысяче страхов, переполняющих их жизнь. То, что я видел, -- человеку не надо видеть и даже не надо знать. Тюрьма -- это другое дело. Тюрьма -- это свобода. Это единственное место, которое я знаю, где люди не боясь говорили все, что они думали. Где они отдыхали душой. Отдыхали телом, потому что не работали. Там каждый час существования был осмыслен.
==========
Вдруг я увидел, что отвечать осталось только одному человеку. И этим человеком был Володя Добровольцев. Он поднял голову, не дожидаясь вопроса. В глаза ему падал свет рдеющих углей из открытой дверцы печки -- глаза были живыми, глубокими.
-- А я, -- и голос его был покоен и нетороплив, -- хотел бы быть обрубком. Человеческим обрубком, понимаете, без рук, без ног. Тогда я бы нашел в себе силу плюнуть им в рожу за все, что они делают с нами.
==========
И по русскому обычаю, по свойству русского характера, каждый, получивший пять лет, -- радуется, что не десять. Десять получит -- радуется, что не двадцать пять, а двадцать пять получит -- пляшет от радости, что не расстреляли. В лагере этой лестницы -- пять, десять, пятнадцать -- нет. Сказать вслух, что работа тяжела, -- достаточно для расстрела. За любое самое невинное замечание в адрес Сталина -- расстрел. Промолчать, когда кричат «ура» Сталину, -- тоже достаточно для расстрела. Молчание -- это агитация, это известно давно.
==========
Еще за что расстреливали? «За оскорбление лагерного конвоя». Это что такое? Тут речь шла о словесном оскорблении, о недостаточно почтительном ответе, любом «разговоре» -- в ответ на побои, удары, толчки. Всякий излишне развязный жест заключенного в разговоре с конвоиром трактовался как «нападение на конвой»...
«За отказ от работы». Очень много людей погибло, так и не поняв смертельной опасности своего поступка. Бессильные старики, голодные, измученные люди не в силах были сделать шаг в сторону от ворот при утреннем разводе на работу. Отказ оформляли актами. «Обут, одет по сезону». Бланки таких актов печатались на стеклографе, на богатых приисках даже в типографии заказывали бланки, куда достаточно было вставить только фамилию и данные: год рождения, статью, срок... Три отказа -- и расстрел. По закону. Много людей не могли понять главного лагерного закона -- ведь для него и лагеря выдуманы, -- что нельзя в лагере отказываться от работы, что отказ трактуется как самое чудовищное преступление, хуже всякого саботажа. Надо хоть из последних сил, но доползти до места работы.
==========
«За кражу металла». Всех, у кого находили «металл», расстреливали. Позднее -- щадили жизнь, давали только срок дополнительный -- пять, десять лет.
==========
Последняя, самая многочисленная «рубрика», по которой расстреляно множество людей: «За невыполнение нормы». За это лагерное преступление расстреливали целыми бригадами. Была подведена и теоретическая база. По всей стране в это время государственный план «доводили» до станка -- на фабриках и заводах. На арестантской Колыме план доводили до забоя, до тачки, до кайла. Государственный план -- это закон! Невыполнение государственного плана -- контрреволюционное преступление. Не выполнивших норму -- на луну! Третий смертный вихрь, уносивший больше арестантских жизней, чем первые два, вместе взятые, была повальная смертность -- от голода, от побоев, от болезней. В этом третьем вихре огромную роль сыграли блатари, уголовники, «друзья народа».
==========
Безнаказанная расправа над миллионами людей потому-то и удалась, что это были невинные люди. Это были мученики, а не герои.
==========
Ужасно видеть лагерь, и ни одному человеку в мире не надо знать лагерей. Лагерный опыт -- целиком отрицательный, до единой минуты. Человек становится только хуже. И не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек. Но видеть дно жизни -- еще не самое страшное. Самое страшное -- это когда это самое дно человек начинает -- навсегда -- чувствовать в своей собственной жизни, KOI да его моральные мерки заимствуются из лагерного опыта, когда мораль блата-реи применяется в вольной жизни. Когда ум человека не только служит для оправдания этих лагерных чувств, но служит самим этим чувствам.
==========
В лагере не было политических. Это были воображаемые, выдуманные враги, с которыми государство рассчитывалось, как с врагами подлинными, -- расстреливало, убивало, морило голодом. Сталинская коса смерти косила всех без различия, равняясь на разверстку, на списки, на выполнение плана.
==========
-- Папа, почему ты спишь и днем и ночью? Зачем ты так много спишь?
-- Дурак ты, -- ответил священник, -- ведь во сне-то я вижу...
И сын до самой своей смерти не мог забыть этих слов.
==========
Ваша память стремится удержать хорошее, светлое и забыть тяжелое, черное. При тяжелых условиях жизни не завязывается никакая дружба. Память вовсе не безразлично «выдает» все прошлое подряд. Нет, она выбирает такое, с чем радостнее, легче жить.
==========
Курсанты из дальних управлений старались занять нижние нары -- не потому, что наступала весна, а из-за недержания мочи, которое было почти у каждого «горного» заключенного. Темные пятна давних отморожений на щеках были похожи на казенное тавро, на печать, которой их клеймила Колыма. На лицах провинциалов была одна и та же угрюмая улыбка недоверия, затаенной злобы. Все «горняки» чуть прихрамывали
==========
Нужно было готовиться не к смерти, а к жизни. И я не знал, что труднее.
==========
Женька положил на рану не марлю, смоченную слабым раствором «калиум гипермарганикум», а засыпал рану темно-фиолетовыми кристалликами марганца. Больной, прекра��но знавший, как лечат ожоги, не отвел руки, не запротестовал, не моргнул глазом. Это был старый колымчанин. Небрежность Женьки Каца освободила его от работы чуть не на месяц. На Колыме удача бывает редко. Ее надо хватать крепко и держать, пока есть силы.
==========
в лагере только одна группа людей сохраняет в себе человеческий образ -- религиозники: церковники и сектанты.
Более достойных людей, чем религиозники, в лагерях я не видел. Растление охватывало души всех, и только религиозники держались.
==========
Отворите окно, отворите,
Мне недолго осталося жить
И меня на свободу пустите,
Не мешайте страдать и любить.
Алексеев обрывал песню, вскакивал и шагал, шагал...
==========
Очень важно для больших переходов -- и зимой и летом, чтоб руки были свободны. Руки участвуют в движении и согреваются на ходу, так же, как и ноги. Только в руках ничего не надо нести -- даже карандаш покажется немыслимой тяжестью через двадцать -- тридцать километров. Все это я давно и хорошо знал. Знал и кое-что другое: если человек способен пронести одной рукой некую тяжесть несколько шагов -- он может нести, тащить эту тяжесть бесконечно -- появится второе, третье, десятое дыхание. Я -- «доходяга», дойду куда угодно.
==========
Бежать с Колымы нельзя. Место для лагерей было выбрано гениально.
==========
Ночью мертвец встал и, прижимая к груди окровавленные культяшки рук, по следам вышел из тайги и кое-как добрался до палатки, где жили рабочие-заключенные. С белым, бескровным лицом, с необычайными синими безумными глазами, он стоял у двери, согнувшись, привалясь к дверной раме, и, глядя исподлобья, что-то мычал.
==========
Солоноватый вкус крови не проходил -- во рту было что-то постороннее, что-то ненужное, и я ухватил пальцами это ненужное и с усилием вырвал из собственного рта. Это был выбитый зуб. Я бросил его там, на прелой соломе, на голом земляном полу. Я обнял руками грязные и вонючие тела товарищей и заснул. Заснул. Я даже не простудился.
==========
Если и нельзя напечатать -- легче, когда напишешь. Напишешь -- и можно забывать...
==========
Я испугался страшной силе человека -- желанию и умению забывать. Я увидел, что готов забыть все, вычеркнуть двадцать лет из своей жизни.

[Lu · Rating 5 out of 5]

Колымские рассказы - цикл новелл Варлама Шаламова о жизни заключенных СевВостЛага на Колыме, где сам автор провел почти 20 лет.

Читается на одном дыхании, пробирает до костей (ведь невольно пытаешься "примерить" на себя эмоции и чувства героев Колымских рассказов).

Думаю, что всё написанное происходило на самом деле, если не с Шаламовым, то с другими заключенными.
Да, не стоит после прочтения делать вывод, что так было во всех ГУЛАГах (которых, кстати, на Колыме не было) и СевВостЛаге (колымский аналог ГУЛАГов). Были и вольнонаемные, и труд в нормальных условиях.

Но ведь даже если несколько % из жизни СевВостЛага проходило в условиях, описанных Шаламовым, то это уже огромная трагедия.

В общем, без колебаний ставлю 5 звёзд "Колымским рассказам" как художественному произведению, но как исторический документальный труд их воспринимать, однако, не стоит.

[Maxim Nutrikhin · Rating 5 out of 5]

2020 год - был годом ознакомления с Архипелагом ГУЛАГ. Этот год - Колымские рассказы.Причем тогда мне даже не хватило сил написать отзыв - слишком о многом подумать заставило это произведение и до сих пор заставляет. И колымские рассказы лишь продолжают эти размышления. Поэтому и отзыв будет отчасти общим.

И тогда,при чтении в 2020, и сейчас сложно уйти от аналогий, от параллелей с действительностью. К сожалению, их хватает.

Касательно самой книги. Слог и текст Шаламова мне понравился гораздо более, нежели в Архипелаге. При этом ценность «Архипелага», конечно, не в чисто литературной , эстетической плоскости, а в попытке понимания всего явления ГУЛАГа и воздействия даже на нашу сегодняшнюю жизнь.

Общая позиция авторов - и здесь я уверенно их объединяю, что Опыт лагеря - сугубо отрицательный: не может быть никаких оправданий той системе, которая уничтожала своих собственных граждан. Эти произведения заставили меня очень сильно проникнуться вопросом Памяти и вопросом последствий Лагеря.

Ужасы того времени не должны быть забыты, но должны быть осознаны. Лагерь уничтожает не только тела, но и души людей выживших, людей, работающих в системе, людей, которые потом живут с теми - лагерными. Задача писателей - в том числе остановить этот яд, не дать ему распространиться.

По моему мнению, на данный момент данная задача не решена. Лагерь прочно вошёл в нашу жизнь, ещё до рождения моего поколения. Я чувствую, что гной Лагеря проник в нас - через язык(блатарские словечки), через страх, через романтизацию уголовников, через принципы «человек человеку волк» и т.д. Это не 1991 вдруг родил «плохих» людей - они были рождены, воспитаны или просто подпали под влияние Лагеря.


Эти произведения могли бы быть прививками и от исторической близорукости, и от чёрствости; показать, как быстро люди / государство могут дойти до крайней низости и подлости, если есть власть, если нет контроля.
А ещё они могли бы помочь научиться ценить жизнь, чужую жизнь.

Могли бы ... но боюсь, что данный вопрос сейчас не интересен большинству, и будет ждать своего часа, заваленный камнями где-то в зоне вечной мерзлоты.

[dddddddddddd dddddd · Rating 5 out of 5]

В настоящей нужде познается только своя собственная душевная и телесная крепость, определяются пределы своих возможностей, физической выносливости и моральной силы

ДЕРЕВЬЯ НА СЕВЕРЕ УМИРАЮТ ЛЕЖА КАК ЛЮДИ
Железная дорога Некрасова

Больше всего брякнули в душу: по снегу, апостол Павел, сухим пайком, заклинатель змей, шерри- бренди, сука Тамара, шоковая терапия, выходной день, детские картинки

[Alina Renko · Rating 5 out of 5]

Шаламов для меня один из главный авторов 21 века, и главный мой воспитатель и ориентир человечности.

Мир по Шаламову делится не на хороших и плохих людей, а на трусов и не трусов.

[Diana Balasanyan · Rating 4 out of 5]

Очень страшное чтиво, но написано просто великолпено.