Константин Леонтьев: очерк из истории русской религиозной мысли.

by Nikolai Berdyaev, Николай Бердяев

English, Russian (translation)

Unknown Binding

First published January 1, 1940

About the author

Nikolai Alexandrovich Berdyaev was born at Kyiv in 1874 of an aristocratic family. He commenced his education in a military school and subsequently entered the University of Kiev. There he accepted Marxism and took part in political agitation, for which he was expelled. At twenty-five he was exiled from Kiev to the north of Russia and narrowly escaped a second period of exile shortly before the Revolution. Before this, however, he had broken with Marxism in company with Sergius Bulgakov, and in 1909 he contributed to a symposium which reaffirmed the values of Orthodox Christianity. After the October Revolution he was appointed by the Bolshevists to a chair of philosophy in the University of Moscow, but soon fell into disfavour for his independent political opinions. He was twice imprisoned and in 1922 was expelled from the country. He settled first in Berlin, where he opened a Russian Academy of Philosophy and Religion. Thence he moved to Clamart near Paris, where he lectured in a similar institution. In 1939 he was invited to lecture at the Sorbonne. He lived through the German occupation unmolested. After the liberation, he announced his adhesion to the Soviet government, but later an article by him published in a Paris (Russian) newspaper, criticising the return to a policy of repression, was tantamount to a withdrawal of this. He died at Clamart March 24, 1948.

Reviews

[Turkish · Rating 3 out of 5]

В разговоре о Розанове, среди повлиявших на него был назван К.Н. Леонтьев, о котором я до того не знал совершенно ничего, даже о существовании автора. Сама книга хороша, Бердяев пишет о Леонтьеве легко, иногда, пожалуй, слишком восторженно, но главное интересно - прочитал я книжечку эту за 3 дня.
Причина интереса кроется в сложной личности Леонтьева. До религиозного поворота в 70-х годах, он мне чем-то даже Юнгера напоминает, во всяком случае настолько, насколько я плохо знаком и с Юнгером, и с Леонтьевым, только с эстетическим уклоном: эдакий аристократ, который готов мириться и с собственным нерадостным положением, чтобы жизнь была пышней. Как раз эта часть его философии довольно интересна, хотя и в наше время, конечно, абсолютно невозможная, отчего отдает какой-то поэзией. Во всяком случае, в качестве умственной игры очень занимательная. Властолюбец, но не столько для самого себя, сколько восхищается властью как таковой, иерархией, неоднородностью, даже несправедливостью.Ненавсить к всему среднему, ко всему половинчатому, сам он говорил, что "Нерон мне ближе сотен Акакиев Акакиевичей". Ненавистник демократии и либерализма, но убежденный, не наживы ради, так сказать, а вот для великих контрастов, насколько я понял. Многое даже для меня, человека очень далекого от его аристократических позиций, показалось... ну хотя бы для того времени новаторски, иногда резко и интересно даже сегодня. Хотя с антропологическим пессимизмом его не согласиться достаточно сложно, да и с тем, что черное в истории не иссякнет, и, быть может, так оно и должно быть.
Что касается религиозного направления мысли, то тут я еще меньше могу с ним согласиться. Его любовь к власти, к "благоустроенному деспотизму" выливается в тяготение к папству. Бердяев, помимо прочего, очень хорошо показывает дуализм его природы - эстет язычник до мозга костей, который принял христианство ломая самого себя, принял христианство как страх, как власть. И все это властное, тяжеловесное, все это подчинение вплоть до того, что если оптинский старец "скажет мне вас убить, я не задумываясь убью", культ монашества, законничества - не люблю я этого, не соглашусь - ко всему этому прибавляется еще и тотальный пессимизм. Трагизма много и в христианстве Достоевского, но оно все же есть любовь, а не страх. И здесь, мне кажется, Леонтьев ближе к католикам, ну или, как правильно отмечает Бердяев, к византийскому монашеству, а не к России, чего, в сущности, Леонтьев и не скрывает. Россию он вообще не высоко ставит, стоит сказать, видимо, в силу пессимизма и любви к аристократизму старой Европы. С другой стороны, это ему позволяет говорить порой без поправок на национальное самолюбие: "Вера во Христа, апостолов и в святость Вселенских Соборов не требует непременно веры в Россию. Жила Церковь долго без России, и, если Россия станет недостойна, - Вечная Церковь найдет себе новых и лучших сынов". Но как подобное уживалось в нем с раболепием перед Афоном и Оптинской пустыней, старчеством, удушливым византизмом - не понятно. По-видимому, в христианстве, да и в духовной России он и любил этот гипертрофированный византизм, послушания, монахов, дисциплину, закон - и вот без него христианство он уже представить не смог бы; для Леонтьева любовь и свобода, личность, утверждаемая Христом, в религиозной его жизни и не существовали будто (не в пример светским его воззрениям, где он превозносил личность, отказывая ей все же, судя по словам Бердяева, во влиянии на исторический процесс, оставаясь ближе к пантеизму какому-то что ли). Неудивительно, что и католичество, и ислам ему кажется очень близкими.
В общем, интересная личность: эстет, любитель наслаждений, приключений и контрастов, барин до мозга костей, проповедник "благоустроенного деспотизма", государственник, который Церковь ставил выше государства, язычник и христианин будто бы в одно и то же время, и много другое.