What do you think?
Rate this book


448 pages, Paperback
Published January 1, 2010
Цирк полыхал. Просыпались тигры
Усевшись в гостиной за стол, торговец золотом глотал свои монеты.
Не забыл ни одной.
Весь заплыл салом.
Победитель поцеловал побежденного и был удивлен тому, что вспрыснутая в покоренный рот слюна была тут же проглочена, а не выплюнута, как можно было бы ожидать, а поцелуй продолжался, пока победитель, чувствуя, как вокруг его шеи переплетаются руки и пальцы ласкают ему затылок, резко не отстранился, с пунцовыми ушами. Желтый саламандр обнаружил в прильнувших к его губам устах такой изысканный вкус, он втянул его вместе со слюной, втянул так сильно, что всосал и приставшую к миндалинам соплю, опустошил от их семени носовые пазухи; кровь начала подниматься в легких вместе с дыханием. Желтый саламандр заставлял синего дышать, задыхаться, стонать, сипеть, вдыхать и выдыхать для него, заставил его задохнуться и задушил.
Неутомимый крокодил и тысячелетний навозник. Могу целовать, убивать, плакать и хоронить одним махом.
У меня на руках мое тело. Могу использовать его, как взбредет в голову, наполнить как флакон и закупорить на веки вечные, если вечность таки существует, если она не просто плавательный пузырь какого-то чудища морского. Могу вывести его из себя. Могу разорвать и зашить. Бросить под поезд или покрыть глиной.

Мне очень, очень хотелось бы, но я не могу.

Жеструа вас любит, принесет вам яблок и книги: я слышу, как он идет к вам, весь в красном атласе.
Вошел в розовую плоть и алую вынул залупу. С сосками поиграл и яичками, лоб в лоб с самыми сильными. Внедрился в даму свою и когда она кровянила, и после. У них появился малыш, ягненок под стать остальным, ему вставил три пальца, один с ноги. Никогда не спал на подстилке. Высосал и насытился. Он был старшим братом в красных штанах, солома набилась ему в волосы, и волосы его, отрастая, кучерявились. В жарком хлеву всего доставало, сперма не пропадала впустую. Ягненок, его первенец, захотев поиметь, проткнул ему ягодицу, но он его все же лелеял и холил, милого мальчика, Сашеньку, покушай еще, вот тебе титя. И когда овца спала, оберегал ее сон, отгонял и осаживал юных непосед, когда надо, их мыл, вычесывал вшей. Баран храпел на влажном и жарком лужку, слизывая со скалы соль, слушая журчанье воды. Жеструа вполне мог поблудить, дамочка была не против, подставляла с боков утробу; он зарядил, целуя голову с заплетенными и завязаными волосами, разрисовал себе щеки ее кровью, натер ее смазью руки. На этом ложе родились ягнята и тут же принялись сосать и блеять.
...овца уселась ему на голову, ягнята на руки, на ноги и спину, его грубо покрыли, дважды, двадцать раз, покуда не переполнился зад, не переполнился рот, пока из его очка не появилось дитя, привязчивая и приветливая козочка, она позвала его по имени и запела, с изысканной щелкою, в клубах пара, прежде чем подпрыгнуть к главной балке и сорвать с крыши клок соломы. Дитятко Жеструа, дочка, гораздая прыгать и петь. Счастливый Жеструа вознесется на небо, где ему уготовано ложе.
...за ним ходит козочка, белая с угольно-черною головой, и он относится к ней как к своей дочери, вызволяет из кустов, коли она запутается в поисках плодов, лощит шерстку, ласкает даже под хвостом, вычесывает вшей, кормит свежими листьями букса, плюща и винограда, никогда не бьет, никогда не ропщет на зловредность и злокозненность своей дикой дочери;
В майской ливрее играла она с пчелами, с пауками и мухами, у самого пруда, гусиного лужка, ее лебяжья канавка отражалась в водной глади припорошенной. Коричневый палец Жеструа вытер о траву, кровоточащую елду спрятал в штаны, и снова завязал даме повязку, пропустив полотно вокруг ляжек, между ног и на талии, и опустил подол платья. Его козочка совсем его зализала, мошонка просто разрывалась, хотелось провалиться сквозь землю.
Тахина и ее брат шагали среди лесной поросли. И увидели, как Жеструа снюхивается со свиньями.
О Жеструа дети сказали мне, что он продавал свиньям свою сперму, спал с их матками и черными кобылами, засыпал с ягнятами, купался с крысами, что у него не было ни пупка, ни сосков, что в конце концов он ослеп, что спал в яме, не догадываясь, что это могила, что не умел плакать и разучился, если его ранили, вскрикивать, что он ел маленьких девочек, сварив их с чабрецом и диким майораном, что в конце, в последние дни, голова не держалась у него на плечах и сквозь кожу виднелось сердце и даже крохотное древо жизни позади головы, что в конце, в последние три дня, с ним уже невозможно было играть, что, наконец, пришлось-таки отрубить ему голову, что тело его бросили в кузов грузовика, который катил не то на север, не то на запад, что они ничуть об этом не жалеют.
Жеструа никогда, по его словам, не видел бурого медведя, ему захотелось поймать его, чтобы забрать с собой и ласкать. Но Престер рассердился: и что же ты будешь делать с медведем под одеялом? знаешь ли ты, что он может те��я укусить, оттяпать руку? Не знаю животного похотливее и вероломнее, он заберет у тебя весь мед и при первой возможности исчезнет, он как никто умеет петь и играть на флейте, но только когда ему хочется, он ленив и вонюч, крадет по кастрюлям, он подстрекатель и кровосмеситель, сам не свой до хмельного, конопли да мака, он разносит всяческих паразитов, он лжет, ломает комедию, мухлюет, мародерствует, он в избытке душится мускусом, он может убить, выкапывает трупы, чтобы их осквернить, мастурбирует, сосет себя и глотает свою же сперму, он любит лепить свои испражнения и со смаком их пожирает, ест тухлятину и грибы, он холерик и содомит.
Не слушая предостережений машиниста, Жеструа привел медведя к себе в купе и ссудил ему красивую пижаму в звездах. Пока поезд спускался по склону с горы, Жеструа и медведь жарили себе миндаль. Престер дулся на своем паровозе.
Убив своих детей, он облачился в нарядный лососевый жилет и алую куртку, порыжевшие штиблеты и с сигаретой в зубах вышел на улицу. Вернулся изрядно под хмельком, заснул, и дети раздели его и с удовольствием стали ласкать, засовывая во все дыры пальцы и находя под кожею сокровища, и отец пробудился, всех их отымел, выкручивал в оргазме руки и ноги, мял уши, кусал, на них гадил, царапал их, вспахивал, прободая. И жар застил его очи испариной.
Помраченный глаз он промыл и очистил, подставив солнцу. Потрескавшуюся и отягченную кожу сорвал, ободрал об острые камни. Лег в муравейник, и муравьи подъели всю слизь и струпья, тщательно его вычистили. Еще влажный, омылся в свете.
Всех друзей Жеструа бросили в огонь, но, среди лижущих им ноги языков пламени, они смеялись, сплевывали, припрыгивали, щекотали друг друга. Веселее всех был Вульгат, ему доставляло удовольствие видеть, как на его ногах плавятся ногти, он разделся, чтобы поскорее сгорела растительность, ибо любил запах паленого. Он хотел позвать своих детей разделить с ним радость, а детей у него набралась уйма, ведь с девяти лет он покрыл прорву женщин, крольчих, козочек, стерлядей и китих. Все они пришли посмотреть, как умрет их юный отец, а он смеялся как никогда в жизни. Ни один не захотел к нему присоединиться, когда он распахнул одежды и улегся на угли, когда принялся петь. Погибли все друзья Жеструа, мастера кувалды, серпа и лопаты, очаровательные ваятели воска, добрые булочники, ясные и честные лучники, сборщицы колосьев и ботрессы.
В знак великого траура из их штанов торчали взвязанные и присыпанные мукою члены.

Танцуй со мной, Гамбург, гни меня.
Под руку с Престером танцевал Жеструа, под кожей сапог снашивал пятки. На золоченых листьях его рубашки расселись бабочки, и Престер, деликатно их пощипывая, кружил юношу, который держался за манжеты его куртки. Когда они выходили из дворца, садовник швырнул им в лицо землю. Тахина следовала за ними под руку с моряком. Кабан вышагивал с медведем.