What do you think?
Rate this book
Моя мать Марина Цветаева
Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, Ариадна, талантливая художница, литератор, оставила удивительные воспоминания о своей матери – родном человеке, великой поэтессе, просто женщине, со всеми ее слабостями, пристрастиями, талантом… У них были непростые отношения, трагические судьбы. Пройдя через круги ада эмиграции, нужды, ссылок, лагерей, Ариадна Эфрон успела выполнить свой долг – записать то, что помнит о матери, «высказать сокровенное». Эти мемуары долгие десятилетия открывают нам подлинную Цветаеву.
Unknown Binding
First published January 1, 2009
2 people are currently reading
28 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 2 of 2 reviews
January 30, 2018
Какое нежное оправдывание, горячечная любовь, какое перекатывание фраз ее, слов ее, образов ее, нет, - Ее! Марины! - как может быть многие матери были бы рады такой любви, и с горечью говорили мне многие: вооот, не носиться бы с ними, так маменьку бы за счастье почитали! - и как я закусывала губу перед ответом; как не надо, неправильно ей радоваться, такой любви, Господи - как всю травматику вижу я в ней, перевернутая привязанность, обожание, обожествление, все вот это и означает только, что обращались с ребенком плохо, очень плохо, вот и все.
Лихорадочное вглядывание в мать детки семи лет, в мать, приехавшую навестить детку в деревне: "Второй и третий день такие же однообразные, и Марина с трудом прожила их".
Вот-вот уедет солнца луч. И мучайся виной, да, что так тут ему было тяжело. С тобой.
И вечные тетрадки, как единственная ценность, оправдывающая человека.
А никакой текст не выше человека, гори он пропадом.
И как не хочется мне быть на нее похожей, и как, увы, во многом понимаю, что похожа; и как с юности стараюсь делать иные выборы просто потому, что считаю ценным - выбрала считать ценным - другое.
После забирания дочери из интерната, из дневников дочери-школьницы:
"Да, она приглядывалась ко мне со стороны, вела счет моим словам и словечкам с чужих голосов, моим новым повадкам, всем инородностям, развязностям, вульгарностям, беглостям, пустяковостям, облепившим мой кораблик, впервые пущенный в самостоятельное плаванье. Да, я, дитя ее души, опора ее души, я, подлинностью своей заменявшая ей Сережу все годы его отсутствия; я, одаренная редчайшим из дарований — способностью любить ее так, как ей нужно было быть любимой; я, отроду понимавшая то, что знать не положено, знавшая то, чему не была обучена, слышавшая, как трава растет и как зреют в небе звезды, угадывавшая материнскую боль у самого ее истока; я, заполнявшая свои тетради ею — я, которою она исписывала свои («Были мы — помни об этом в будущем, верно лихом! я — твоим первым поэтом, ты — моим лучшим стихом»…) — я становилась обыкновенной девочкой."
Из дневников беременной матери:
«…У Али восхитительная деликатность — называть моего будущего сына: „Ваш сын“, а не — „мой брат“, этим указывая его принадлежность, его — местоположение в жизни, обезоруживая, предвосхищая и предотвращая мою материнскую ревность…»
Из дневников взрослой дочери:
… «Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я бы несла часть ее креста, и он не раздавил бы ее…»
Читать это глазами, поднятыми из курса про работу с кризисными семьями, особенно тяжко.
Лихорадочное вглядывание в мать детки семи лет, в мать, приехавшую навестить детку в деревне: "Второй и третий день такие же однообразные, и Марина с трудом прожила их".
Вот-вот уедет солнца луч. И мучайся виной, да, что так тут ему было тяжело. С тобой.
И вечные тетрадки, как единственная ценность, оправдывающая человека.
А никакой текст не выше человека, гори он пропадом.
И как не хочется мне быть на нее похожей, и как, увы, во многом понимаю, что похожа; и как с юности стараюсь делать иные выборы просто потому, что считаю ценным - выбрала считать ценным - другое.
После забирания дочери из интерната, из дневников дочери-школьницы:
"Да, она приглядывалась ко мне со стороны, вела счет моим словам и словечкам с чужих голосов, моим новым повадкам, всем инородностям, развязностям, вульгарностям, беглостям, пустяковостям, облепившим мой кораблик, впервые пущенный в самостоятельное плаванье. Да, я, дитя ее души, опора ее души, я, подлинностью своей заменявшая ей Сережу все годы его отсутствия; я, одаренная редчайшим из дарований — способностью любить ее так, как ей нужно было быть любимой; я, отроду понимавшая то, что знать не положено, знавшая то, чему не была обучена, слышавшая, как трава растет и как зреют в небе звезды, угадывавшая материнскую боль у самого ее истока; я, заполнявшая свои тетради ею — я, которою она исписывала свои («Были мы — помни об этом в будущем, верно лихом! я — твоим первым поэтом, ты — моим лучшим стихом»…) — я становилась обыкновенной девочкой."
Из дневников беременной матери:
«…У Али восхитительная деликатность — называть моего будущего сына: „Ваш сын“, а не — „мой брат“, этим указывая его принадлежность, его — местоположение в жизни, обезоруживая, предвосхищая и предотвращая мою материнскую ревность…»
Из дневников взрослой дочери:
… «Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я бы несла часть ее креста, и он не раздавил бы ее…»
Читать это глазами, поднятыми из курса про работу с кризисными семьями, особенно тяжко.
January 20, 2021
"A voce alta e in silenzio"
Displaying 1 - 2 of 2 reviews