Sobre Maurice Blanchot

by Emmanuel Levinas

"No es fácil escribir sobre Maurice Blanchot", dice Lévinas del amigo al que permaneció unido desde que, en 1923, se encontraran en Estrasburgo. Estos ensayos sobre Blanchot son así la expresión misma de una amistad que fructifica doblemente en una de las aventuras intelectuales más fascinantes del siglo XX. La literatura y la filosofía, la decadencia de la metafísica y el ocaso interminable de la poesía son los horizontes hacia los que se orienta una "experiencia de la escritura" que desborda los cauces por los que ha discurrido el mejor pensamiento moderno, de Hegel a Heidegger.

96 pages, Paperback

First published January 1, 1995

About the author

Emanuelis Levinas (later adapted to French orthography as Emmanuel Levinas) received a traditional Jewish education in Lithuania. After WWII, he studied the Talmud under the enigmatic "Monsieur Chouchani", whose influence he acknowledged only late in his life.

Levinas began his philosophical studies at Strasbourg University in 1924, where he began his lifelong friendship with the French philosopher Maurice Blanchot. In 1928, he went to Freiburg University to study phenomenology under Edmund Husserl. At Freiburg he also met Martin Heidegger. Levinas became one of the very first French intellectuals to draw attention to Heidegger and Husserl, by translating Husserl's Cartesian Meditations and by drawing on their ideas in his own philosophy, in works such as his The Theory of Intuition in Husserl’s Phenomenology, De l'Existence à l'Existant, and En Découvrant l’Existence avec Husserl et Heidegger.

According to his obituary in New York Times,[1] Levinas came to regret his enthusiasm for Heidegger, because of the latter's affinity for the Nazis. During a lecture on forgiveness, Levinas stated "One can forgive many Germans, but there are some Germans it is difficult to forgive. It is difficult to forgive Heidegger."[2]

After earning his doctorate Levinas taught at a private Jewish High School in Paris, the École Normale Israélite Orientale, eventually becoming its director. He began teaching at the University of Poitiers in 1961, at the Nanterre campus of the University of Paris in 1967, and at the Sorbonne in 1973, from which he retired in 1979. He was also a Professor at the University of Fribourg in Switzerland. In 1989 he was awarded the Balzan Prize for Philosophy.

Among his most famous students is Rabbi Baruch Garzon from Tetouan (Morocco), who learnt Philosophy with Levinas at the Sorbonne and later went on to become one of the most important Rabbis of the Spanish-speaking world.

In the 1950s, Levinas emerged from the circle of intellectuals surrounding Jean Wahl as a leading French thinker. His work is based on the ethics of the Other or, in Levinas' terms, on "ethics as first philosophy". For Levinas, the Other is not knowable and cannot be made into an object of the self, as is done by traditional metaphysics (which Lévinas called "ontology"). Lévinas prefers to think of philosophy as the "wisdom of love" rather than the love of wisdom (the literal Greek meaning of the word "philosophy"). By his lights, ethics becomes an entity independent of subjectivity to the point where ethical responsibility is integral to the subject; hence an ethics of responsibility precedes any "objective searching after truth".

Levinas derives the primacy of his ethics from the experience of the encounter with the Other. For Levinas, the irreducible relation, the epiphany, of the face-to-face, the encounter with another, is a privileged phenomenon in which the other person's proximity and distance are both strongly felt. "The Other precisely reveals himself in his alterity not in a shock negating the I, but as the primordial phenomenon of gentleness."[3]. At the same time, the revelation of the face makes a demand, this demand is before one can express, or know one's freedom, to affirm or deny.[4] One instantly recognizes the transcendence and heteronomy of the Other. Even murder fails as an attempt to take hold of this otherness.

In Levinas's later thought following "Totality and Infinity", he argued that our responsibility for the other was already rooted within our subjective constitution. It should be noted that the first line of the preface of this book is "everyone will readily agree that it is of the highest importance to know whether we are not duped by morality."[5] This can be seen most clearly in his later account of recurrence (chapter 4 in "Otherwise Than Being"), where Levinas maintai

Reviews

[G · Rating 4 out of 5]

Lucidez intensa bajo la forma de conjeturas filosóficas que atraviesan la literatura. Contra cualquier objeción heideggeriana, estas discusiones son metafísicas. Tratan sobre el ser, sus modalidades, su constitución, su dinámica, su cautiverio en el lenguaje. El epicentro es la negatividad. El momento negativo del devenir dialéctico. La sombra de las cosas. El vacío que asedia hasta configurar la condición del ser. Levinas lee a Blanchot en su cruce con Heidegger, en su revisión amplificada de los griegos. Es también una poética que usa el método de la contradicción para inyectar en la palabra un dinamismo ontológico que pueda replicar la vida hecha de muerte. Una vida tenue, moribunda. Plena por ser moribunda. Por momentos, estas conmociones parecen una broma. Epifanías sativas o sólo juegos del lenguaje. La fenomenología quizás ser una forma de locura, un delirio estructurado. La nada es el todo. El no ser es el ser. Escribir es morir. Y así. O es una mística tan avanzada que excluye a profanos, o es una elegante estafa escrita por filósofos con talentos poéticos que no se han percatado de ser parte de un complot cínico.

[Rosewater Emily · Rating 1 out of 5]

Рецензия может быть разделена на две части: первая включается историю обнаружения, вторая - повторение заметок, сделанных по ходу чтения. Между ними - интерлюдия в виде Ошибки.
Значит, история.
Однажды, а именно за однаждной кружкой чая со специями и чтением "Истории шизофрении" Гаррабе мне вспомнилось майское намерение заглянуть в кинокартину "Ги де Мопассан" (1982) одного французского Драча.
Фильмец оказался достойным внимания, хотя и продуктом образца, скорее, конца 60-ых: "разврат" преподносится как "раскрепощение", а "раскрепощение" как "разврат"; возможно, ошибаюсь, и речь, конечно, не о кинематографе.
Глянув, значит, продукт, обратил внимание на фамилии нескольких персон, упоминающихся в кругу общения с Мопассаном - в их числе некий "доктор Бланш". Не слишком усердный поиск привёл меня к библиографии "мусьё Бланшо" на одном популярном ресурсе и оригинальном языке, о каковом прежде ни слыхом не слыхивал, ни ложноножками доселе не нащупывал. В нескольких же кликах от библиографии оказался и комплект из нескольких эссе и одного интервью. Автором выступил Эмманюэль Левинас. Что напомнило мне о категорическом отсутствии трудов "этического профессора Сорбонны" (с тяжёлой судьбой) на жёстком диске. На этом история заканчивается, а в права вступает Ошибка.
Ошибка состояла в том, что, как говорилось, ни Бланшо, ни Левинаса ранее мне читать не приходилось. А тут - один о другом пишет! А потом ещё оказывается, что другой первому писанину с поклоном возвращает! Вот и взялся.
Теперь заметки (чи нотатки, что благозвучнее):
"..и вот ознакомиться довелось со славо\слово\блудием\словием уважаемого профессора. Произошло нечто до глупости противоположное тому, что, возможно, было бы адекватной реакцией. Перехотелось читать Бланшо. Это при том, что Бланшо таки был прочитан к завершению издания - безумие его дня просто-таки "встроено" в книгу. Оно точно обнаруживает в ней богоугодную нишу. Кстати, "богоугодность" - одно из качеств речи Левинаса; таковое первое впечатление, таково же и послевкусие. С одной стороны - Франк, Моруа, Ясперс, с другой - такой вот Левинас на нас: "Игре, состоящей в том, чтобы пребывать на одном месте, дабы стереть следы пребывания, нет нужды начинаться заново" - а ещё профессор поминает Льва Шестова.
Лишний раз убеждаешься, что дурна не та речь, что противоречива - но та, что норовит противоречивость эту представить поэтической; иначе говоря, речь литературоведа, биографа, психоаналитика, в конце концов, "профессора философии" (да не воспримут ценители это кощунством! А если воспримут, что проку от ценителей?). Перечисленные редко способны существовать в пределах всепоглощающей поэтики, не задерживая дыхания, не надевая перчаток, маски сварщика, не затыкая ушей, не лишая себя обоняния при помощи научной степени, должности, исторической катастрофы и обыкновенной прищепки.
Говоря о Бланшо, Левинас не говорит ничего из того, что Левинас не хотел бы сказать о Бланшо - тут и загвоздка и, как не удивительно, корнеплод. Более того, Левинас не говорит ничего из того, что он бы сказал, окажись Бланшо на расстоянии вытянутой руки с палочками для еды и зажатым ими осколочком tsukemonoishi - Левинас безмолвствует, подобно протагонисту "Безумия дня". Вполне может оказаться, что он имеет право на это.
Что не отменяет картофельности гвоздя (корнеплодной загвоздки). Левинас выражается кулинарным образом - могло бы быть вкусно, однако послевкусие сугубо крахмальное, даже если возьмёшься присыпать каждую ложечку специями "Турленданы" либо приправой из братьев Стругацких.
Левинас насильно жаждет (принуждая себя к испытанию жажды) (не) высказать невысказанность - сделать то, что Бланшо, можно предположить, удавалось за счёт "природной склонности"; иначе говоря, этический профессор разглагольствует аки бывший поэт. Существуют такие типажи, после 50 вдруг испытывающие иппохондрический прилив юношеского энтузиазма и дерзости (для характерно симптоматики смотреть выступления Дм.Быкова и Сл.Жижека, друг к другу их, впрочем, не ровняя). Подобно одной композиции популярного и прогрессивного в прошлом коллектива (Eclipse), Левинас ударяется в перечисление возможных объяснений. Перечисление же имеет к объяснению столь же малое отношение, как, скажем, чтение за едой - к "Ожиданию Годо" или здоровому питанию. Перечисление обречено на счёт трюизмов - числа теряют своё сакральное, символическое, поэтическое значение для слушателя, открывая чтецу поле спекуляции, ограничиваемое его собственным более, нежели авторским тщеславием.
Проще говоря, Бланшо "резонирует" от "резона" Левинаса (интеллектуализация, как один из способов сосуществования с не-до-усвоенным психологическим опытом), а не от собственной манеры письма.
По поводу "Сношения с другим как ходатайства". За сочинением "хайдеггерианца" следует не ответ, однако актуальное сообщение имени Бланшо. И пользуясь словами последнего, изъян Левинаса (в предшествующем размышлении) в том, что он осведомлён о собственных изъянах и если останавливается, то лишь с таким видом, точно тотчас пуститься в дорогу, стоит подступиться к нему с лирическим отступлением или в поисках зажигалки (а может и богоугодной сигары!).
Наивными в таком осмыслении бывают не некоторые мыслители - более других, но один мыслитель с каждым высказыванием (пока не мыслью и не-мыслью о не-существовании) - непременно наивнее самого себя, источающего безмолвие."
...
С тем я ещё раз никому не пожелаю читать то, что пишут те, с чьим творчеством Вы не были знакомы, о тех, чьих трудов Вам читать не доводилось. Естественно, вышесказанное не имеет отношения ни к суждению о творчестве Левинаса либо Бланшо, ни к их персоналиям - исключительно феномену прочтения такой-то литературы при таких-то условиях.

[Monokl Kitap · Rating 5 out of 5]

Levinas, Blanchot'un düşüncelerini farklı bakış açılarıyla yorumluyor.