У нас была великая эпоха

by Eduard Limonov

Эдуард Лимонов предлагает нам взглянуть на советскую империю с ее пафосом и `большим стилем` его глазами - глазами провинциала с харьковской окраины, видящими мир без прикрас и без предубеждений.

192 pages, Hardcover

First published January 1, 1994

About the author

Russian: Эдуард Лимонов

Russian novelist and dissident political thinker.

Limonov is the leader of the unregistered National Bolshevik Party (NBP). Limonov served two years in prison for illegaly purchasing weapons.

Limonov's works are noted for their cynicism. His novels are also memoirs, describing his experiences as a youth in Russia and as émigré in the United States

Reviews

[Gremrien · Rating 4 out of 5]

Well, honestly, I was never interested in Эдуард Лимонов, and I even did not think much about reading the most famous book of his, “Это я, Эдичка.” I spotted this book (“У нас была великая эпоха”) absolutely accidentally, and I never heard about it anywhere, but I decided to give it a try. It was a very interesting discovery, really!

The book is a little memoir about the most early years of the author’s life and his family. It is unexpectedly delicate and moving. It reminded me a little “Мое взрослое детство” by Гурченко, especially in view of the same time and place (i.e. post-war Харьков). Nevertheless, “У нас была великая эпоха” has a very specific taste and seemed written by an obviously talented, intelligent, and very interesting person. My main impression (surpising) was: tenderness. Tenderness without syrup, you know.

The parents of Эдуард Лимонов were really interesting people, as social strata (the father was in НКВД, and the boy lived in the atmosphere of НКВД-related families) and as personalities as well. However, I cannot say that you can learn something mind-blowing in this book… simple people, simple lives… it just leaves the implession of A Good Book, you know. I liked Лимонов’s style: very calm, considerate, slightly ironic. I will definitely read other his books.

Here a couple of quotes as an example:

“Летом немцы еще прилетали бомбить их. Откатываясь все дальше на запад, немецкие аэродромы с «мессершмиттами» все-таки не отдалились еще настолько, чтобы не достичь неба над Дзержинском. Мама вернулась на завод, не те были времена, чтобы выкармливать детей в свое удовольствие. Уходя, родители оставляли дитя одно. Дабы, если случится, что «мессершмитт» сбросит бомбу поблизости, дитя, крепко увязав, задвигали в снарядном ящике под стол. Солдат усилил стол, набив на него дополнительные доски. Против прямого попадания никакие доски не помогли бы, разумеется, но маме на заводе было спокойнее. В руку сыну совали не бутылку молока с соской, но, о шокинг, — хвост селедки. Оказалось, что уже тогда он решительно заявил о своих гастрономических предпочтениях. Он сосал себе хвост, лежа под столом, и думал свои младенческие думы, еще мало чем отличающиеся от грез растений и животных. Он мог подавиться хвостом и помереть к чертовой матери четырех-, пяти- или сколько там месячный, без вмешательства тевтонской бомбы. Но ни молодая мама-девушка, ни солдат, очевидно, об этом никогда не подумали. (Селедку он любит до сих пор. И аккуратно обсасывает, держа ее за хвост. Фу, какой позор!)

Тогда же случился эпизод, многократно вспоминаемый позже матерью и наложивший вечный отпечаток на отношения выросшего младенца к народу и, в частности, к рабочему классу. Мама с младенцем оказалась в Горьком: навещала сестру Анну. Ничего удивительного в том, что мама с младенцем поперлась в Горький, нет, ибо Дзержинск от Горького (автор приложил линейку к карте, карта приблизительная, плохая. Есть, например, к северо-западу от Москвы точка города «Риев», и, хоть ты умри, непонятно, что это за город. Французская карта) отделяют менее двадцати километров. Дзержинск — почти пригород Горького… Молодая мать пересекала знаменитое Сормово, рабочий пригород, когда взвыла вдруг сирена воздушной тревоги. Разбегался народ по бомбоубежищам. Сын Эдик, испугавшись сирены, стал выражать свой страх единственным доступным ему способом — криком. (Автор не любит младенческих криков, нет, он не находит их приятными.) Мать с не перестававшим орать свертком в руках спустилась в бомбоубежище. И что бы вы думали?! Товарищи рабочие вытолкали молодую мать через пяток минут. Один из товарищей рабочих истерически сообщил, что «у них… — он затыкал пальцем в потолок бомбоубежища, — есть специальная техника! Они слышат! Из-за твоего… — дальше следовали ругательства, которых Раиса Федоровна никогда не сообщала, — он нас всех разбомбит. Немец все слышит!». И ее вытолкали, и она пошла по улице меж взрывов, и падали стены, горели пламенем дома, и все такое прочее.”

—

“В один прекрасный осенний день по Свердлова пустили (это был праздник) трамвай! С появлением трамвая дети стали чаще наведываться в развалины. За патронами! Из патронов вытаскивались пули, а порох высыпался на рельсы! Это было великолепное развлечение, за неимением фейерверков. Пользуясь тем, что небольшой сквер треугольником располагался меж разветвляющихся в этом месте трамвайных путей, дети затаивались в сквере (собственно, это был лишь клочок территории, не предназначавшийся для публики, издержка топографии) и, улучив удобный момент, выскакивали, дабы осуществить свои преступные намерения. Осуществив, они располагались поудобнее и ждали жертву. Иногда малолетние злодеи перебарщивали и клали под колеса бедного калеки, только что отремонтированного от последствий войны, такое количество взрывчатых веществ, что бедняга подпрыгивал и зависал в воздухе. Пламя изрыгалось из-под колес, взрывы были такие, как будто на город опять напали немцы… Водитель, и кондукторы, и пассажиры выскакивали, яростные, пытаясь поймать малолетнюю шпану. Шпана с визгом бежала в родительский двор штаба дивизии, где, они знали, старшина Шаповал сидит на крылечке и не даст их в обиду.
Было много насекомых. Удивительные брюхастые зелено-изумрудные мухи прилетали из развалин и опускались на лошадиный навоз. С первым теплом каждой весною тянуло из развалин гарью и сладким, неприятным запахом. Запах этот старшина Шаповал, бывший как бы консьержем двора штаба дивизии (он жил в крошечном флигеле-сарайчике в глубине, у забора), объяснял, пугая детей оставленными в развалинах трупами фрицев.”

—

“Вот тут он увидел первую в его жизни кошку.
Дрожа, серая, длинношерстная, она обнюхивала цветы на клумбе. Мокрый серый нос кошки подрагивал, и подрагивали белые, редкие, как примусные иголки, усы. На шее шерсть кошки примял ошейник, и от него туго натянутый поводок, теряясь в цветах, заканчивался в руках старухи…
Кошка его потрясла. Она показалась ему ослепительно красивой. Она вовсе не была похожа, как это принято считать, на тигра. Тигры в цирке были большие и опасные, страшные, как трамвай, когда он не подскакивает на порохе, но неожиданно выскакивает на тебя из-за поворота. Кошка же была сногсшибательно, женственно привлекательна, и размеры ее позволяли почувствовать к ней нежность. Он рванулся к кошке, и кошка его оцарапала, шипя. Он заплакал беззвучно, но все же пошел за ней. Она не перестала ему нравиться.”

(Oh, my heart is melting at these lines: “Он заплакал беззвучно, но все же пошел за ней. Она не перестала ему нравиться.” — and I cannot explain it! It’s just beautiful and — tender, yes.)

[Nadya De Angelis · Rating 2 out of 5]

Путаные воспоминания о детстве. Автор пытается его идеализировать, но получается плохо: в версии Лимонова послевоенный СССР населен похотливыми, мелочными и бесконечно скучными людьми. Если бы у текста имелся редактор, возможно, он бы повычеркивал неприятное слово «малышонок», котором писатель явно злоупотребляет.

[alex · Rating 4 out of 5]

Хорошая картина эпохи