What do you think?
Rate this book
Слова пигмея
С тщательностью ученого–психолога автор исследует движения души человека, проходя через боль, нескрываемую даже маской юмора: «У меня нет совести. У меня есть только нервы…»
- GenresPhilosophy
592 pages, Paperback
First published January 1, 1925
About the author
Ryūnosuke Akutagawa
1,419 books2,187 followersAkutagawa Ryūnosuke (芥川 龍之介) was one of the first prewar Japanese writers to achieve a wide foreign readership, partly because of his technical virtuosity, partly because his work seemed to represent imaginative fiction as opposed to the mundane accounts of the I-novelists of the time, partly because of his brilliant joining of traditional material to a modern sensibility, and partly because of film director Kurosawa Akira's masterful adaptation of two of his short stories for the screen.
Akutagawa was born in the Kyōbashi district Tokyo as the eldest son of a dairy operator named Shinbara Toshizō and his wife Fuku. He was named "Ryūnosuke" ("Dragon Offshoot") because he was born in the Year of the Dragon, in the Month of the Dragon, on the Day of the Dragon, and at the Hour of the Dragon (8 a.m.). Seven months after Akutagawa's birth, his mother went insane and he was adopted by her older brother, taking the Akutagawa family name. Despite the shadow this experience cast over Akutagawa's life, he benefited from the traditional literary atmosphere of his uncle's home, located in what had been the "downtown" section of Edo.
At school Akutagawa was an outstanding student, excelling in the Chinese classics. He entered the First High School in 1910, striking up relationships with such classmates as Kikuchi Kan, Kume Masao, Yamamoto Yūzō, and Tsuchiya Bunmei. Immersing himself in Western literature, he increasingly came to look for meaning in art rather than in life. In 1913, he entered Tokyo Imperial University, majoring in English literature. The next year, Akutagawa and his former high school friends revived the journal Shinshichō (New Currents of Thought), publishing translations of William Butler Yeats and Anatole France along with original works of their own. Akutagawa published the story Rashōmon in the magazine Teikoku bungaku (Imperial Literature) in 1915. The story, which went largely unnoticed, grew out of the egoism Akutagawa confronted after experiencing disappointment in love. The same year, Akutagawa started going to the meetings held every Thursday at the house of Natsume Sōseki, and thereafter considered himself Sōseki's disciple.
The lapsed Shinshichō was revived yet again in 1916, and Sōseki lavished praise on Akutagawa's story Hana (The Nose) when it appeared in the first issue of that magazine. After graduating from Tokyo University, Akutagawa earned a reputation as a highly skilled stylist whose stories reinterpreted classical works and historical incidents from a distinctly modern standpoint. His overriding themes became the ugliness of human egoism and the value of art, themes that received expression in a number of brilliant, tightly organized short stories conventionally categorized as Edo-mono (stories set in the Edo period), ōchō-mono (stories set in the Heian period), Kirishitan-mono (stories dealing with premodern Christians in Japan), and kaika-mono (stories of the early Meiji period). The Edo-mono include Gesaku zanmai (A Life Devoted to Gesaku, 1917) and Kareno-shō (Gleanings from a Withered Field, 1918); the ōchō-mono are perhaps best represented by Jigoku hen (Hell Screen, 1918); the Kirishitan-mono include Hokōnin no shi (The Death of a Christian, 1918), and kaika-mono include Butōkai(The Ball, 1920).
Akutagawa married Tsukamoto Fumiko in 1918 and the following year left his post as English instructor at the naval academy in Yokosuka, becoming an employee of the Mainichi Shinbun. This period was a productive one, as has already been noted, and the success of stories like Mikan (Mandarin Oranges, 1919) and Aki (Autumn, 1920) prompted him to turn his attention increasingly to modern materials. This, along with the introspection occasioned by growing health and nervous problems, resulted in a series of autobiographically-based stories known as Yasukichi-mono, after the name of the main character. Works such as Daidōji Shinsuke no hansei(The Early Life of
Akutagawa was born in the Kyōbashi district Tokyo as the eldest son of a dairy operator named Shinbara Toshizō and his wife Fuku. He was named "Ryūnosuke" ("Dragon Offshoot") because he was born in the Year of the Dragon, in the Month of the Dragon, on the Day of the Dragon, and at the Hour of the Dragon (8 a.m.). Seven months after Akutagawa's birth, his mother went insane and he was adopted by her older brother, taking the Akutagawa family name. Despite the shadow this experience cast over Akutagawa's life, he benefited from the traditional literary atmosphere of his uncle's home, located in what had been the "downtown" section of Edo.
At school Akutagawa was an outstanding student, excelling in the Chinese classics. He entered the First High School in 1910, striking up relationships with such classmates as Kikuchi Kan, Kume Masao, Yamamoto Yūzō, and Tsuchiya Bunmei. Immersing himself in Western literature, he increasingly came to look for meaning in art rather than in life. In 1913, he entered Tokyo Imperial University, majoring in English literature. The next year, Akutagawa and his former high school friends revived the journal Shinshichō (New Currents of Thought), publishing translations of William Butler Yeats and Anatole France along with original works of their own. Akutagawa published the story Rashōmon in the magazine Teikoku bungaku (Imperial Literature) in 1915. The story, which went largely unnoticed, grew out of the egoism Akutagawa confronted after experiencing disappointment in love. The same year, Akutagawa started going to the meetings held every Thursday at the house of Natsume Sōseki, and thereafter considered himself Sōseki's disciple.
The lapsed Shinshichō was revived yet again in 1916, and Sōseki lavished praise on Akutagawa's story Hana (The Nose) when it appeared in the first issue of that magazine. After graduating from Tokyo University, Akutagawa earned a reputation as a highly skilled stylist whose stories reinterpreted classical works and historical incidents from a distinctly modern standpoint. His overriding themes became the ugliness of human egoism and the value of art, themes that received expression in a number of brilliant, tightly organized short stories conventionally categorized as Edo-mono (stories set in the Edo period), ōchō-mono (stories set in the Heian period), Kirishitan-mono (stories dealing with premodern Christians in Japan), and kaika-mono (stories of the early Meiji period). The Edo-mono include Gesaku zanmai (A Life Devoted to Gesaku, 1917) and Kareno-shō (Gleanings from a Withered Field, 1918); the ōchō-mono are perhaps best represented by Jigoku hen (Hell Screen, 1918); the Kirishitan-mono include Hokōnin no shi (The Death of a Christian, 1918), and kaika-mono include Butōkai(The Ball, 1920).
Akutagawa married Tsukamoto Fumiko in 1918 and the following year left his post as English instructor at the naval academy in Yokosuka, becoming an employee of the Mainichi Shinbun. This period was a productive one, as has already been noted, and the success of stories like Mikan (Mandarin Oranges, 1919) and Aki (Autumn, 1920) prompted him to turn his attention increasingly to modern materials. This, along with the introspection occasioned by growing health and nervous problems, resulted in a series of autobiographically-based stories known as Yasukichi-mono, after the name of the main character. Works such as Daidōji Shinsuke no hansei(The Early Life of
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
October 23, 2022
Немедленно после начала чтения этой книги мне захотелось ее законспектировать. Но позже стало понятно, что это все равно, как если переписывать книгу. Уже с предисловия, очарование лаконичной мудрости наполняет наши души. Раз конспект начат, не удалять же?!
"
Смерть – начало жизни. Жизнь и смерть бесконечно сменяют друг друга. Одна из звезд посылает свет только мне. Не существует в мире женщины, чьи достоинства превосходили бы достоинства Вашей возлюбленной. Случайность – воля богов. Самообман – вечная сила, призванная управлять историей, зависимость от нашей торжестующей глупостью.
Более 90% людей лишены прирожденной совести. Трагизм нашего положения в том, что, пока мы то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания еще не смогли обрести совесть, нас уже обвиняют в бессовестности. .Комизм нашего положения в том, что после того, как то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания нас обвинили в бессовестности, мы наконец обретаем совесть.
Нашими поступками руководят не добро и не зло. Только лишь наши пристрастия. Либо наши удовольствие и неудовольствие. Он обосновывает это примером спасения ребенка из холодной воды.
Молитва пигмея – просьба не делать обладателем крайних свойств – слишком бедным/богатым, слишком бесстрашным героем/трусом и т.д. Просьба быть средним.
Свобода воли.и судьбы. Нужно наполовину верить в сободу воли и судьбы. Золотая середина – good sense.
Дети. Военные, как дети, воюют не спрашивая, как дети с радостью носят ордена и мундиры.
Оружие. Оружия как такового бояться не нужно. Бояться следует искусства воинов. Справедливости как таковой бояться не нужно. Бояться следует красноречия подстрекателей…
Творчество.Скажу одно: старания лишь полдела, одними стараниями не достигнешь совершенства. Только состарившись, начинаешь понимать, что упорство еще не все: „три части – дело человека, семь частей – дар неба“. Это стихотворение Чжао Оубэя в „Луньши“ подтверждает мою мысль. Искусство – мрачная бездна. Если бы не жажда денег, если бы не влечение славы, если бы, наконец, не страдания от творческого жара, то, возможно, у нас не хватило бы мужества вступать в схватку с этим зловещим искусством.
Критика. Разбирая другое произведение, критик пытается создать свое собственное.
Классики. Счастье классиков в том, что они мертвы.
О том же. Наше и ваше счастье в том, что они мертвы.
Разочаровавшиеся художники живут в домах, превратившихся в пустыню утопий. Они ждут своего счастливого мгновения
Исповедь. До конца не исповедуются, но без исповеди самовыражение невозможно.
Жизнь. Жизнь похожа на олимпийские игры, устроенные сумасшедшими. Мы должны учиться бороться за жизнь, борясь с жизнью. А тем, кто не может сдержать негодования, видя всю глупость этой игры, лучше уйти с арены. Самоубийство тоже вполне подходящий способ. Однако те, кто хочет выстоять на арене жизни, должны мужественно бороться, не боясь ран.
Жизнь – нечто еще более адское, чем сам ад. Муки в аду не идут вразрез с установленными законами.
Общественное мнение всегда самосуд, а самосуд всегда развлечение. Даже если вместо пистолета прибегают к газетной статье.
Где-то здесь стало понятно, что идет переписывание книги.
"
Есть и спорные утверждения, например:
«Сама же совесть, как любое увлечение, имеет страстных поклонников. Эти поклонники в девяноста случаях из ста – умные аристократы или богачи.» Почему он так сказал? Или «Враждебность сравнима с холодом. Будучи умеренной, она бодрит и к тому же многим необходима для сохранения здоровья.»
Есть и явные софизмы, впрочем, довольно комичные. Например, определение трагедии.
Заканчивается эссе с чего и начиналось - совестью. «У меня нет совести. У меня есть только нервы.»
Сборник продолжается рассказами, где-то мистическим, где-то лирическими. Мне понравился последний рассказ об юной Акико, весь бал протанцевавшей с французским офицером и под конец жизни узнавшей, что это был писатель и он посвятил ей рассказ «Мадемуазель Хризантема»
"
Смерть – начало жизни. Жизнь и смерть бесконечно сменяют друг друга. Одна из звезд посылает свет только мне. Не существует в мире женщины, чьи достоинства превосходили бы достоинства Вашей возлюбленной. Случайность – воля богов. Самообман – вечная сила, призванная управлять историей, зависимость от нашей торжестующей глупостью.
Более 90% людей лишены прирожденной совести. Трагизм нашего положения в том, что, пока мы то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания еще не смогли обрести совесть, нас уже обвиняют в бессовестности. .Комизм нашего положения в том, что после того, как то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания нас обвинили в бессовестности, мы наконец обретаем совесть.
Нашими поступками руководят не добро и не зло. Только лишь наши пристрастия. Либо наши удовольствие и неудовольствие. Он обосновывает это примером спасения ребенка из холодной воды.
Молитва пигмея – просьба не делать обладателем крайних свойств – слишком бедным/богатым, слишком бесстрашным героем/трусом и т.д. Просьба быть средним.
Свобода воли.и судьбы. Нужно наполовину верить в сободу воли и судьбы. Золотая середина – good sense.
Дети. Военные, как дети, воюют не спрашивая, как дети с радостью носят ордена и мундиры.
Оружие. Оружия как такового бояться не нужно. Бояться следует искусства воинов. Справедливости как таковой бояться не нужно. Бояться следует красноречия подстрекателей…
Творчество.Скажу одно: старания лишь полдела, одними стараниями не достигнешь совершенства. Только состарившись, начинаешь понимать, что упорство еще не все: „три части – дело человека, семь частей – дар неба“. Это стихотворение Чжао Оубэя в „Луньши“ подтверждает мою мысль. Искусство – мрачная бездна. Если бы не жажда денег, если бы не влечение славы, если бы, наконец, не страдания от творческого жара, то, возможно, у нас не хватило бы мужества вступать в схватку с этим зловещим искусством.
Критика. Разбирая другое произведение, критик пытается создать свое собственное.
Классики. Счастье классиков в том, что они мертвы.
О том же. Наше и ваше счастье в том, что они мертвы.
Разочаровавшиеся художники живут в домах, превратившихся в пустыню утопий. Они ждут своего счастливого мгновения
Исповедь. До конца не исповедуются, но без исповеди самовыражение невозможно.
Жизнь. Жизнь похожа на олимпийские игры, устроенные сумасшедшими. Мы должны учиться бороться за жизнь, борясь с жизнью. А тем, кто не может сдержать негодования, видя всю глупость этой игры, лучше уйти с арены. Самоубийство тоже вполне подходящий способ. Однако те, кто хочет выстоять на арене жизни, должны мужественно бороться, не боясь ран.
Жизнь – нечто еще более адское, чем сам ад. Муки в аду не идут вразрез с установленными законами.
Общественное мнение всегда самосуд, а самосуд всегда развлечение. Даже если вместо пистолета прибегают к газетной статье.
Где-то здесь стало понятно, что идет переписывание книги.
"
Есть и спорные утверждения, например:
«Сама же совесть, как любое увлечение, имеет страстных поклонников. Эти поклонники в девяноста случаях из ста – умные аристократы или богачи.» Почему он так сказал? Или «Враждебность сравнима с холодом. Будучи умеренной, она бодрит и к тому же многим необходима для сохранения здоровья.»
Есть и явные софизмы, впрочем, довольно комичные. Например, определение трагедии.
Заканчивается эссе с чего и начиналось - совестью. «У меня нет совести. У меня есть только нервы.»
Сборник продолжается рассказами, где-то мистическим, где-то лирическими. Мне понравился последний рассказ об юной Акико, весь бал протанцевавшей с французским офицером и под конец жизни узнавшей, что это был писатель и он посвятил ей рассказ «Мадемуазель Хризантема»
January 20, 2023
It kā apsēdos uz laipas. Pie ezeriņa. Iemērcu kājas ūdenī, un mazas sīkas zivtiņas sāka kutināt kāju pēdas. Kāda lielāka zivs ar savu asti noglāstīja papēdi. Tālumā manīju kādu baisāku ūdens zvēru. Jo nezināms, svešāds.
Bet interesanti - ja nezinātu, ka Ryūnosuke Akutagawa ir japānis, vai pēc teksta vien spētu manīt un novērtēt jauno, svešādo, īpatno? Varbūt jā - varbūt nē.
Skaistu vārdu, skaistu domu grāmata.
Bet interesanti - ja nezinātu, ka Ryūnosuke Akutagawa ir japānis, vai pēc teksta vien spētu manīt un novērtēt jauno, svešādo, īpatno? Varbūt jā - varbūt nē.
LITERĀRAIS DARBS
Literārā darbā jāpanāk, lai vārdi būtu skaistāki, nekā tie ir vārdnīcā.
Skaistu vārdu, skaistu domu grāmata.
September 28, 2016
..ja man būtu kļuvis slikti kādas 10 minūtes iepriekš, iespējams, šo darbu nekad nebūtu atradis. tā ir ne gluži citātu kartotēka, bet "smelt" var ne reizi vien :)
April 5, 2022
若い芥川が書いた1〜2, 3行の短文の列挙。Random tweets from Taisho/Showa era （笑）。
November 22, 2022
“Morāle - tas parasti ir pavalkāts tērps”
May 18, 2024
Хорошая книжка, контекст которой время, конечно, безжалостно размыло. Перевод показался каким-то немного неуверенным.
Тут впервые использован любимый Бродским афоризм «У меня нет совести. У меня есть только нервы» (который в значительной степени примирил меня с ээээээ вне-литературной личностью Бродского, но это другая тема) (а "впервые" - потому что сам автор использует его же еще минимум дважды в своих рассказах).
Тут впервые использован любимый Бродским афоризм «У меня нет совести. У меня есть только нервы» (который в значительной степени примирил меня с ээээээ вне-литературной личностью Бродского, но это другая тема) (а "впервые" - потому что сам автор использует его же еще минимум дважды в своих рассказах).
Displaying 1 - 6 of 6 reviews